– Наорать, выматерить, избить, в конце концов! – закричала Соня, и в голосе ее задрожали слезы. – Сделай хоть что-нибудь! Неужели ты ничего не хочешь сделать?
– Не хочу, – тихо ответил Леонид, выпил и посмотрел в сторону.
– Тряпка, а не мужик, – бросила Соня.
Конечно, было бы очень эффектно, если, вернувшись, Наталья обнаружила пустую квартиру и лаконичную записку примерно такого содержания: «Я ухожу. Прости». Она бы, конечно, впала в истерику. Может быть, даже позвонила бы ему несколько раз, напоровшись на его холодное равнодушие. Она бы, конечно, возненавидела его. И настроила против него Лилечку, которая, впрочем, давным-давно перестала интересоваться родительскими отношениями и участвовать в их ссорах. У нее была собственная насыщенная жизнь. Она появлялась изредка и то лишь с одной целью: попросить у отца денег. Даже маленькая Аманда ее не очень заботила.
Да, это был бы красивый, эффектный, почти театральный жест. Но Леонид не мог этого сделать – мешала внутренняя порядочность, которую, по собственному убеждению, он до сих пор сохранил. Поэтому жену он встретил дома.
Вернувшись, Наталья была болтлива и возбуждена. Она даже похорошела за эти недели отдыха: на щеках появился румянец, на губах – улыбка. Она несколько встряхнулась и оживилась; в ее жестах, словах, поведении появилась даже некоторая витальность, которая так резко контрастировала с прежней вялостью и апатией.
Наталья тарахтела без умолку, выуживала из чемодана какие-то сувениры-безделушки, одновременно утешала Аманду, бестолково показывала Леониду покупки, потом зачем-то обратно отправляла их в чемодан.
Он искал предлога, чтобы поговорить с женой и объяснить ситуацию. Боялся, что его обожжет чувство вины и Аманда станет глядеть на него капризным укоризненным взглядом, а ему захочется провалиться сквозь землю, не находя себе места… И он будет страдать – как от невыносимости такого двойственного существования, так от того, что душа его не может выбрать. И Наталья сама, как осужденная на смерть, послушно укладывала голову на плаху, предоставляя тысячу удачных моментов для разговора. Он не решался, молчал, ерзал на стуле, курил, а она тараторила какую-то бессмысленную чушь про то, как прочитала в журнале про фэн-шуй и про интерьер в спальне для улучшения семейной жизни.
– Но нам ведь не надо ничего улучшать, да? – Она обращалась к нему с улыбкой, как бы случайно, и впивалась в него взглядом.
А потом она переоделась в новое симпатичное платьишко и выбежала, как нимфа, чтобы показать ему. Ее полные, белые, как подушки, руки колыхались, а отточенные ноготки (Беллочкина гордость!) как стрелы, мелькали возле глаз.
Глядя на нее, он понимал, что это возбуждение неспроста, и опасался того, что это – новый приступ. Он боялся ее безумия, и страх этот неизменно преследовал его. К счастью, она прочно сидела на лекарствах, и дозу приходилось периодически увеличивать. Он почувствовал, как внутри пробежал подлый холодок, а на лбу выступил пот. Только не это. Только не сейчас. О господи!
Он понимал, что это болезнь – неизлечимая и хроническая, что она прогрессирует и с ней все сложнее справляться, что дальше будет только хуже, что он не имеет права ее оставлять… Но ему слишком хотелось еще немного пожить!
Нет, этого он не вынесет.
– Прекрати! – вдруг крикнул Леонид.
– Что? – тут же осеклась Наталья.
– Я не могу больше, – тихо выдохнул он.
– Что больше?
– Не могу так жить… Я устал.
– Да? Ты устал? – взвилась Наталья. – А я не устала, ты считаешь?
– Сядь и успокойся! Ничего от тебя не надо! Ни барахло это вонючее, – он бросил на пол недавно купленные обновки, – ни все это дерьмо! Ничего не надо!
– Тогда катись к ней! Да-да, катись! – завопила Наталья, обливаясь слезами. Руки, как сломанные крылья, повисли безжизненно, и она напоминала цаплю, еле балансирующую на одной ноге.
Леонид недоверчиво уставился на нее.
– Ну, раз так, то мне, наверное, действительно нечего здесь делать. – Он порывисто стал выбрасывать свою одежду из шкафов.
– Ты не любишь меня! И никогда не любил! Ты сломал мне жизнь! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!
– Господи, вы, бабы, можете думать о чем-то, кроме любви? – закричал он в отчаянии и тронул бородавку на шее, как всегда делал, когда волновался.
– А разве есть на свете что-то, заслуживающее внимания, кроме любви?
Он не нашелся как ответить – собрал маленький чемодан и вышел. Наталья еще немного покачалась на подкашивающихся ногах, упала и стала похожа на медузу, выброшенную приливом из моря на берег и обреченную на удушливую смерть.
