Соня хотела многого. Рестораны, шумные вечеринки, посещение модных салонов, выходы в свет для знакомства с нужными людьми – все попадало в орбиту ее желаний… А он чувствовал, что это больше не доставляет ему удовольствия, что ему хочется покоя. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждую минуту: и когда просыпался по утрам с тяжелой чугунной головой, когда разгонял кровь по застывшим за ночь членам, когда разминал затекшие руки и задубевшие ноги, когда с трудом и величайшей осторожностью вставал с кровати, и каждый шаг отдавался острой болью в пятках, истончившихся и стершихся за долгие годы… Он старел. Время, которое раньше тянулось нескончаемо долго, мучительно медленно, теперь ускорилось так, что ускользало из его рук. Всего несколько лет назад он был еще полон сил, полон желания и амбиций, теперь же хотел только одного: покоя.
Он много лет живет на свете. За эти годы он любил многих, многие любили его. Сейчас, спустя целую жизнь, то, что когда-то рвало душу, мучило, заставляло страдать, кажется таким далеким и пустым. Скольких людей он забыл, сколько забыло его… И к чему он пришел на старости лет? К суете и позору?
Отчаяние стало еще глубже после одного случая, вскоре приключившегося с ним, – случая незначительного, даже почти незаметного. Однажды, оказавшись в пустом зале – то ли что-то нужно было забрать, то ли просто потянуло, на сцене, – увидел он старичка-осветителя, худенького, носатого, со смешной прической – торчащими, как у вороны Каркуши, волосами на плешивой голове. Старичок, умело высветив свою худосочную фигуру на сцене, с выражением декламировал сонет Шекспира «Когда твое чело избороздят…».
Старик был уверен, что он в зале один и никто его не видит. Он активно жестикулировал, с чувством картаво выкрикивал рифмы, размахивал руками и топал ногой в такт. Леонид уселся в зале, долго смотрел на него… И в этом нелепом, умилительном старичке почудилось ему что-то оскорбительное и насмешливое, как будто это была карикатура на него, такого талантливого, успешного, знаменитого. Как будто насмешка над ним – вот, посмотри на себя со стороны. Думаешь, ты величина? Думаешь, ты чего-то стоишь? Взгляни на себя, ты, кривляка, жалкий клоун! На что ты потратил свою жизнь? На пшик, который исчезает сразу же после того, как опускается занавес?
Он неловко поднялся, сбив осветителя с такта, отчего тот смутился. Повисла неловкая пауза. Оба надолго замолчали, глядя друг другу в глаза. Наконец Леонид нашелся – ударил в ладоши раз, другой, третий… Его аплодисменты, одинокие в пустом зале, звучали гулко, издевательски. Старичок смутился еще больше, сжался весь, испугался, пробормотал что-то и убежал за кулисы.
Через мгновение свет погас.
И Леонид снова ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.
– Ребенка не брошу, – сказал он на прощание. – Буду навещать, деньги давать.
Соня думала о том, что ей не нужно было ни его денег, ни жалких ошметок его внимания. Она подошла к дочери, взяла ее на руки, прижала крепко-накрепко и уткнулась носом в ее пахнущие шампунем мягкие волосы. Все-таки он дал ей то, о чем она мечтала: ощущение семьи.
Ночь. Трещат сверчки и мигает испорченный фонарь. Такси подъехало. Вышел Леонид. Он был пьян.
Наталья подошла к двери, увидела его в глазок и решила не открывать. Но он стучал настойчиво, сильно, будто хотел сказать что-то важное. Она сомневалась, колебалась, мучилась, но открыла.
– Привет, – тихо сказал он и вмиг протрезвел.
– Привет.
– Пустишь? – спросил он, проклиная себя за глупость.
– Проходи.
Он вдохнул запах. Это был не тот привычный аромат лимона, который так любила Наталья, а новый: запах лекарств, пыли, плесени. Запах одиночества. Кое-где заметил паутину, липкие пятна на полу, комки грязи по углам. Свет бра, полутьма; чувство неловкости и стыда.
– Я вот тут пришел… Пришел… – промямлил Леонид.
Наталья со всклокоченными волосами и скорбным видом стояла возле. Его поразило, как она постарела. Седые волосы, морщины, отросшие неопрятные ногти… Господи, как же она опустилась!
Из дальней комнаты послышались голоса. Вышли Аманда с Лилечкой. Женское горе сплотило Наталью с дочерью, разница стерлась. Они были потерянными, неуспешными женщинами, сломленными под натиском мужского мира, смирившимися с его несправедливостью. Они опустили головы, готовые к удару, и смотрят на него таким взглядом, будто просят прощения. Эти женщины, которым нужны поддержка, помощь, защита… И он в этом виноват! Он приучил их зависеть от него, он сломал их.
Аманда с Лилечкой внимательно посмотрели на него. Аманда кинулась к Наталье, поцеловала в щеку. Та не пошевелилась. Девочка вернулась к матери, потянула ее за руку. Через секунду они скрылись.
Он растерялся. Долго глядел невидящим взглядом, ковырял в носу, а в голове было пусто. Наконец, когда пауза совсем уж затянулась, заговорил.
– В общем, прости меня, – произнес он почти твердо, сам не понимая – он еще дико пьян или протрезвел и бредит.
