Соне снова и снова снился один и тот же сон: она гуляет по прекрасному, ухоженному парку, осторожно ступая по осыпавшейся листве, собирает разноцветные листья – красные, желтые и коричневые, складывает их вместе, и получается букет. Букет ей не нравится, но он занимает ее, отвлекает от печали. Неожиданно сзади к ней подходит мужчина. Она не видит его лица, зато чувствует прикосновение руки. Она знает, что это – Он. Его рука, тяжелая, белая, он кладет ее на плечо, и Соня прижимается к ней щекой, ощущая кожей ее тепло. Так они стоят и наслаждаются присутствием друг друга. А потом Он берет Соню за руку, букет падает, и вместе они идут домой. Соня ужасно боится потерять Его руку и крепко цепляется за нее. Они идут долго, и Соня совсем не устает. Даже наоборот, ей приятно вот так идти, идти, идти… Неожиданно она останавливается и понимает, что идет одна, а он давно исчез.
На этом месте Соня обычно всегда просыпалась и с ужасом разглядывала свои пустые руки. Рядом посапывала дочка, посасывая палец. Стояла ночная тишина, лишь за окном изредка раздавался свист проносящегося автомобиля. Соня начинала горько плакать, утыкаясь носом в подушку Леонида, пропитанную его запахом. Вдыхала его – и казалось, что она не одна. А потом, когда он пропадал надолго, не появляясь иногда неделями, подушка наполнялась ароматом ее духов, и Соня впадала в отчаяние. Она плакала, потом засыпала снова, но спала неровным и неспокойным сном.
На этом месте она проснулась и в этот раз. И обнаружила, что рядом с ней действительно живой он с белыми жирноватыми руками. Он спал. И он был только ее, единственный, неразделенный.
– Ты пришел навсегда? – спрашивала Соня.
– Навсегда, Сонечка.
– И ты нас никогда-никогда не бросишь?
– Никогда-никогда.
Соне очень хотелось верить. Очень хотелось думать, что это правда, что он не обманет ее, как уже делал не раз. Но опыт и чутье подсказывали: обманет. Соня, эта красивая, успешная, современная Соня с самыми передовыми взглядами на семью и воспитание детей, как никто другой знала, что в каждой успешной одинокой женщине скрывается несчастная баба. Если бы он разделил с ней ее одиночество, разве думала бы она про свою самостоятельность и уникальность? Человек не должен быть один, это неправильно. Человеку нужно кого-то любить, иначе ради чего все это?
Однажды, в самом начале их романа, она уговорила его пойти на танго. Она обожала танго и даже умела немного танцевать. От природы пластичный, умеющий владеть своим телом, Леонид быстро схватил основные движения.
– Главное в танго, – объясняла она, – это мужчина. Он ведет за собой женщину. А она идет за ним.
И он подхватил ее и повел за собой. Скоро они шагали в такт. Ее нога вставала в точности на то место, где за секунду до этого была его. Ее голова поворачивалась вместе с движением его руки. Она была в его власти, она принадлежала ему безраздельно. Секундной заминки было достаточно, чтобы сбиться с такта, потерять ход, разрушить танец. Она шла за ним, испытывая неизвестный ей восторг: счастье опереться на мужчину, забыться, отдаться… Хотя в глубине души она знала, что это счастье не для нее, и тем не менее не планировала отказываться от него добровольно. Пригвоздить его к себе, отрезать пути к отступлению и биться до полной капитуляции противника – все по правилам военной науки!
Соня не терпела полутонов и не желала мириться с ролью любовницы. Она хотела свадьбу – роскошную и громкую, такую, которая станет главным событием в культурной тусовке. Она взялась за дело с таким энтузиазмом и энергией, что в ее возрасте выглядело несколько неуместным. Правда, вслух об этом никто не отважился бы сказать. Соня проводила дни в походах по салонам свадебной красоты, в выборе зала для проведения торжества, в дегустации блюд для праздничного стола, в заказе пригласительных открыток и еще массе неотложных и важных дел, которые сопровождают предсвадебную суету. Леонид покорно оплачивал счета, удивляясь своей безвольной уступчивости. Наталья никогда не допустила бы таких огромных трат. В ней не было этой капризной требовательности, этого стремления к показухе и роскоши. Наталья не позволяла себе затмить его. На фоне Сони он чувствовал, что все больше теряется, становится ее беззвучной тенью, послушным кошельком на крепких натруженных ногах.
