Утром Сенька не узнал Бубёнок. Грязные, облипшие глиной грузовики заполнили узкую улицу и закоулки Бубёнок. Мотоциклистов не было. У колодцев, в шинелях лягушачьего цвета, толпились солдаты, лопотали что-то по-своему, набирали и таскали воду к походным кухням. Из избы в избу, с двумя автоматчиками деловито сновал бывший продавец сельпо, косивший на один глаз, Абашкин. Он облюбовывал пригодные для офицеров квартиры. Если изба оказывалась подходящей, автоматчики выгоняли хозяев прямо на улицу или в сарай. Некоторых оставляли в холодных сенях. Точно по телеграфу, бабы передавали друг другу, что ночью немцы застрелили счетовода Злобина будто за то, что тот долго не открывал дверь, а может, еще за что, точно не знали.
Солдаты разместились в клубе. Стулья из зрительного зала были вытащены, солдаты ломали их и топили печки.
Прибежав домой, Сенька обо всем рассказал матери. И когда Абашкин с двумя немцами направились к их дому, Елена Дмитриевна уже сидела на крыльце, ожидая своей участи. Сенька возился в сенях, гремел ведрами.
— Сеня, к нам идут, — позвала Елена Дмитриевна.
Сенька вышел и сел с матерью.
Абашкин и немцы, не вытирая сапог, вошли в избу. На полу посредине избы стояло корыто. Пузырясь и булькая, в корыто падали крупные капли. В доме не прибрано, не уютно.
— Крыша маленько протекает, — входя в избу, пожаловалась Елена Дмитриевна. — Нельзя ли рубероидом у немцев разжиться? — обратилась она к Абашкину.
— Ты бы рубероид у Советской власти просила, — ответил Абашкин. — Тебе, может, кровельного железа на блюдце преподнесть? — Он открыл пинком дверь и вышел. За ним — немцы.
Когда все ушли, Елена Дмитриевна спросила Сеньку:
— Много ль ведер на потолок бухнул?
— Шесть, — ответил Сенька.
— Можно б и поменьше.
Перед вечером немцы согнали к клубу всех жителей деревни и через переводчика зачитали приказ, в котором населению запрещалось выходить на улицу после девяти вечера. В случае нарушения солдаты будут стрелять без предупреждения. Предлагалось также в двухдневный срок сдать масло, мясо, яйца и теплые вещи.
Прочитав приказ, переводчик объявил, что старостой в деревне немецким командованием назначен почтенный человек Абашкин. В толпе переглянулись. Все хорошо знали, что «почтенный человек» пьяница и картежник.
— Брандахлыст, — сказал о нем стоящий в толпе женщин старик Гуськов. — Иуда!
Частые дожди сменились заморозками. Временами выпадал снег и быстро таял, расквашивая дороги и огороды. Старики, женщины, ребятишки — все торопились убрать картошку. Абашкин бегал по участкам, распоряжался, чтобы вырытую картошку оттаскивали немцам на кухню, себе же разрешалось брать только десятое ведро. Работали дотемна, потому что каждый понимал — остаться зимой без картошки — помереть с голоду.
У Сеньки и Елены Дмитриевны от холода коченели руки. Работавший рядом с ними старик Гуськов советовал:
— Дома в теплую воду опустите, в момент отойдут.
Вырыть всю картошку не успели. В конце октября повалил мокрый снег, потом ударили морозы, и пришла зима. Лютая зима 1941 года.
Осмотрев западни на краю деревни, Сенька направился в осинник, к шалашу. Шалаш этот построили они с Петькой еще позапрошлым летом, когда решили вместе ловить птиц. Между вбитых в землю кольев заплели прутья — получились стены, а на крышу Петька раздобыл у плотников неполный рулон толя. Толя хватило и на стены. Рассчитывая, что шалаш понадобится и в холода, ребята натаскали туда свежего сена. Полкопны притащили.
Поздними зимними зорями они часто сидели в шалаше вдвоем, подстерегая снегирей. А потом поссорились.
Сенька заглянул в шалаш и оторопел: на сене лежал человек в больших подшитых валенках. Сенька прислушался — не дышит.
— Дяденька, — шепотом позвал Сенька, — ты живой?
Человек молчал.
Сенька шагнул поближе.
— Дяденька, а дяденька!
— Ну, чего тебе, — приподнявшись, спокойно ответил незнакомец. — Ты чего тут делаешь?
— Я птиц ловлю, — не сробел Сенька. Он держал в руке клетку.
— Птиц, говоришь, ловишь, а клетка пустая, — сказал незнакомец, и Сенька разглядел, что у него были небольшие усы и веселые глаза.
— Сегодня не попались, — ответил Сенька.
— А вчера?
— Ну и вчера не попались.
— Понятно… Ты чей будешь-то?
— Крылов.
— Папашку твоего Захара Крылова знаю.
— А папки нет, он на фронте.
— И это знаю. Тебя как зовут-то?
— Сенька.
— Ну, а меня — дядя Павел.
— А вы зачем здесь? — спросил Сенька.
— Ногу вот натрудил. Отлежусь маленько… Ты там помалкивай про меня в деревне.
— И мамке нельзя?
— Ну, мамке можешь сказать: с Рубцовым, мол, из Федоровки встретился. Она знает.
Со стороны деревни донесся остервенелый лай собаки. Сенька насторожился. Собака лаяла все громче, в ее неистовом лае слышались хриплые надсадные потки. Раздался выстрел, второй, третий.
— Денщик Юста собак бьет, — объяснил Сенька.
— Это зачем?
— Так, для интереса. Разозлит собаку, потом убивает.
— Любопытно… А Юст — это кто?
— Майор ихний. Самый главный. У Гороховых остановился.
— Понятно.
— Ну, я пойду, — заторопился Сенька.
