— А я тебе картошек принес и хлеба маленько.
— Спасибо, — обрадовался Петька. — А помнишь, как мы в школе учились? — сказал он Сеньке. — Как на Первое мая в клубе выступали. Здорово было! Весело! Ты тогда на концерте стишок декламировал, а я с Ленкой Гуськовой частушки пел под гармонь.
Сенька улыбнулся. Он вспомнил, как Петька сипловатым, как у молодого петуха, голосом пел частушки. Колхозники смеялись, хлопали в ладоши и кричали: «Еще жарь!» И Петька, подбодренный зрителями, завернул тогда такую частушку про счетовода Злобина, что пришлось сделать небольшой перерыв и закрыть занавес, чтобы маленько остудить артиста.
— Ты лихо пел, — сказал Сенька.
— Я и петь и драться, если надо… Ты думаешь, я перед Гансом выслуживаюсь, — тихо сказал Петька. — Хочешь, я всех их укокошу — и Ганса, и Абашкина, и самого Юста. А если б шапка-невидимка была — я бы и Гитлера укокошил.
— Тише ты, — остановил его Сенька.
— Да ты не бойся, — зашептал Петька. — В избе никого нет. Юст куда-то на машине с помощником уехали, а Ганс небось с Абашкиным кур по дворам ловят. Майор Юст любит лапшу с курятиной трескать. Давай с тобой по-настоящему дружить будем? Ладно? — предложил он и провел по зубам ногтем большого пальца.
— Давай, — согласился Сенька и тоже чиркнул по зубам ногтем.
На мальчишеском языке это означало — «дружба до гроба».
Затарахтела машина. Скоро в избу вошел Юст, и ребята притихли.
— Сейчас на печку, боров, полезет греться, — шепнул Петька.
Сенька уже собрался уходить, как вдруг распахнулась дверь и в сени втолкнули человека. За ним ввалились Абашкин, Ганс с курицей в руках и переводчик. Все прошли в избу. Ребята прислушались.
— Пришли мы к Гуськовым, — начал рассказывать Абашкин, — а он в избе сидит. Сначала не узнал его, а потом признал — Рубцов это, из Федоровки.
Ребята тихонько приоткрыли дверь: за столом в мундире и в домашних тапочках сидел Юст. Остальные стояли.
— Правильно, Рубцов я… Павел Матвеевич, — спокойно ответил задержанный, и ребята сразу его узнали. — К Гуськовым зашел, они мне родня дальняя.
Переводчик вопросительно посмотрел на Абашкина.
— Десятая вода на киселе, — ответил Абашкин.
— Как это: вода на кисель? — не понял переводчик.
Староста начал объяснять, запутался, и немец, не дослушав его, спросил, показывая на котомку Рубцова:
— Что есть в мешок?
Рубцов снял с плеча мешок, развязал его и выложил на лавку сапожную лапу, молоток, коробку с гвоздями, клубок ниток, кусочки кожи и сапожный нож с косо заточенным лезвием.
— Ты есть сапожник?
— Приходится сапожничать. По чужим деревням ходить. Своя сгорела.
— Это есть прафда, что ефо дерефня сгорель? — спросил переводчик Абашкина.
— Так точно.
— Кем ты был до войны, Рубцоф?
— Колхозником.
— Бригадиром он был, а не простым колхозником, — вставил Абашкин.
— Ну и что, — усмехнулся Рубцов, — велика должность — бригадир. Девять баб под началом… Тебе вон государство сельпо доверяло, — сказал он Абашкину. — Да и в Осоавиахиме ты был.
— Что такое Осо-а-ви-а-хим? — еле выговорил переводчик.
— Общество активного содействия Красной Армии, — не замедлил ответить Рубцов.
Переводчик подозрительно взглянул на Абашкина. Тот, скосив свой левый глаз больше обычного, начал оправдываться:
— Все там были, в Осоавиахиме этом… И ты, Рубцов, там состоял.
— Верно, состоял, — согласился Рубцов. — И чтобы тебя не утруждать, Абашкин, я сам про себя всю правду господину начальнику расскажу. — Рубцов обратился к Юсту: — Мне скрывать нечего. Семью имею: жену с дочкой. В Челябинск их еще до войны отправил. У меня там теща…
— Что есть теща?
— Теща, — услужливо начал объяснять Абашкин, зачем-то загибая на руке палец. — Теща — это евойной фрау будет матка.
— Поняль… матка.
Рубцов продолжал:
— На финской войне воевал. Ранен был… А вот против фюрера не пошел.
— Да ты по хромоте своей не пошел, — вставил Абашкин.
— Хотя бы и так. Тебя тоже по косому глазу в военкомате забраковали.
Абашкин промолчал. Переговорив с майором, переводчик сказал:
— Майор будет посмотреть, как Рубцоф починяйт ефо сапоги.
Подали сапоги. И пока Рубцов, приладившись на лавке, ставил новые набойки на высокие каблуки майорских сапог, все молча наблюдали за его работой. Ловко забив последний гвоздь, Рубцов передал сапоги переводчику. И тот, снова посоветовавшись с майором, сказал:
— Рубцоф пойдет работайт наша сапожная мастерская.
— Это зачем же, господин майор, — запротестовал Рубцов. — Я по деревням больше заработаю.
— Приказ надо выполняйт, — строго сказал переводчик. — Будешь убегайт — пофесим на верефка.
В шалаше, куда Петька и Сенька ходили теперь ловить птиц вместе, состоялся тайный разговор, и ребята решили вредить немцам.
— Будем с тобой вроде партизан, — сказал Петька. — Я буду командир, а ты комиссар.
— Это почему ты командир? — возразил Сенька. — Давай тащить жребий.
Он взял соломинку, разломал ее на две — одну побольше, другую поменьше, зажал в кулаке и протянул Петьке. Тот вытянул жребий командира.
— Теперь законно, — сказал Сенька. — А что мы с тобой делать будем?
— Как — что, — удивился Петька. — Подожжем клуб — все фашисты и погорят.
