С чувством неясной тревоги шел домой Сенька. Зимнее солнце уже опускалось, и его косые холодные лучи окрашивали деревню в розовый цвет. Из трубы клуба, в котором расположились немцы, столбом поднимался дым. Под застрехой старого сарая, что стоял на самом краю деревни, прижавшись друг к другу, нахохлившись, сидели воробьи. От избы к избе летали нахальные вороны, расклевывая замерзшие матово-белесые помои. Сенька подошел к своему крыльцу и увидел мать, скалывающую лопатой лед с приступок.
— Ты где это пропадаешь, птицелов? — заворчала мать. — Смотри, подстрелят тебя немцы. Ступай домой, — приказала она. — Посинел небось.
Сенька молча поднялся на крыльцо, оббил веником снег с валенок и вошел в избу. В избе тихо. Пойманный неделю назад снегирь, свернувшись в красный шарик, сладко дремал в клетке. Сенька подошел и тихонько свистнул. Снегирь встрепенулся, выпятил грудку и запел доверчиво: «Рюм, рюм, рюм…»
Сели ужинать, Сенька поел жидких щей с куском хлеба и полез спать на печку, к трубе, там теплее.
— Ты бы завтра обвязал яблони, Сеня, — попросила мать. — А то ведь зайцы всю кору обгложут.
— Не буду. Все равно немцы все яблони на дрова порубят.
Мать вздохнула. Она и сама видела, что солдаты в клубе без конца палят обе печки. Когда стемнело и Елена Дмитриевна легла рядом с Сенькой, он спросил:
— Мам, а ты дядю Павла Рубцова из Федоровки знаешь?
— Знаю. А ты что про него спросил?
— Да так… А он хороший?
— Самостоятельный мужчина… На бригадирских курсах мы вместе с ним до войны были. Да и отец твой его знал.
— А папка сейчас небось фрицев бьет, — с гордостью сказал Сенька.
— Да ты что разговор этот завел? — испугалась мать. — Ведь не при Советской власти живешь… Могут и услышать.
— Я тихо, — ответил Сенька. И уже шепотом рассказал о своей встрече в шалаше.
Проснулся он рано. За окнами еле серел рассвет. На стенке мерно тикали ходики. Как ни таращил глаза, разглядеть стрелки часов так и не смог. Перебравшись через спящую мать, слез с печки, пошел в чулан и отрезал хлеба. Потом нашел две луковицы, завернул все в тряпицу и затолкал за пазуху.
— Возьми в чугунке картошек, — услыхал он с печки голос матери. — И соли отсыпь.
В это самое утро спешил к своим западням и Петька Горохов. Он торопился попасть туда пораньше, чтобы успеть проверить свои, а заодно и Сенькины западни. Петьке хотелось поскорее поймать снегиря или синицу. Денщик майора — Ганс на днях растолковал ему, что нужно поймать «певчий птиц» для господина майора и что Петька «получайт» за это буханку хлеба. И Петька спешил заработать хлеб.
Обойдя свои западни, он вздохнул — в них не попалась ни одна птица. И Петька пошел к осиннику: там, за, шалашом, часто ставил свои западни Сенька. Подойдя к шалашу, Петька прислушался — нет ли Сеньки.
— А хлеб отнеси обратно, — услыхал он мужской голос, — у меня сухари есть, да и ухожу я скоро…
«Кто это там, в шалаше, — насторожился Петька. — Неужели красноармеец какой раненый»…
— Майор Юст, говоришь, у Гороховых остановился? — спросил голос.
— У Гороховых, — ответил Сенька.
— А люди они какие?
— Ничего… Бабка Глафира добрая… И Петька неплохой, только жила.
— Как это — жила?
— А так. Из моей западни синицу вынул, а сказал, что в своей поймал. Зажилил, в общем.
— Нехорошо. Пионер небось?
— Мы оба пионеры.
— Ну, а Петька смелый парень?
— Не знаю… Вообще-то смелый…
«Да уж не трус, — подумал Петька. — Когда в школе учился, на двоих выходил драться».
— Только он перед денщиком Гансом выслуживается, — продолжал Сенька.
— Врешь! — не выдержав, влетел в шалаш Петька. — Я Ганса поболе тебя ненавижу… Он у нас всех кур пострелял и бабушку Глафиру побил два раза… А если снегиря ему поймать обещал, так это ж за хлеб. Посидел бы не евши…
— И не стыдно вам, — спокойно сказал Рубцов. — Такое время, а вы ссоритесь… Пионеры оба… А ну, помиритесь, — строго приказал он.
Ребята стояли молча.
— Миритесь. Кому говорят…
И Петька, и Сенька нехотя протянули друг другу руки.
«Неужто партизан в шалаше, — возвращаясь домой, соображал Петька. — Дела-делишки…» И, подойдя к избе, подумал: «А хлеба Ганс, проклятый, без снегиря не даст. Опять с бабкой Глафирой на пустой похлебке сидеть будем».
Майор Юст достал свой тяжелый портфель и еще раз перечитал приказ обергруппенфюрера Юргена Шрамма. В приказе предписывалось в связи с зимней перегруппировкой русских и возможностью зимнего контрнаступления на Западном фронте инженерным частям начать строительство оборонительных укреплений. В длинном списке подразделений майору отводились работы на участке Бубёнки — Семишино. Кроме того, строительной части Юста предлагалось восстановить мосты местного значения, разрушенные русскими при отступлении.
Майор вызвал к себе своего помощника капитана Карла Хельца и дал указание вывести в лес, на заготовку бревен, все население деревни, включая стариков и детей с десятилетнего возраста.
На работу выгнали затемно. На небе еще светились бледные звезды. В морозном воздухе стояла предутренняя тишина. Люди кутались во что попало, потому что немцы отобрали все теплые вещи.
