Петька и Сенька попали на один участок у Еловых гарей. Летом здесь было много грибов, и Сенька вспомнил, как ходили сюда за боровиками. Нигде больше не росли такие сухие и лобастые боровики, как здесь, на Еловых гарях. А сейчас бабы, стоя по колено в снегу, пилили деревья. Заиндевевшие ели почти бесшумно падали в сугробы. За работой следил Абашкин. Он по-хозяйски ходил меж ребятишек и баб в новеньком, кирпичного цвета полушубке и черных чесаных валенках.
— Глянь-ка, Абашкин-то в краденых сельповских валенках красуется, — не прекращая пилить, сказала своей напарнице Елена Дмитриевна.
— Это когда ж он сельпо обобрал? — удивилась напарница.
— А когда немцы пришли. Немцы по дворам шарили, а он — в сельпо. Говорят, много товара домой уволок…
Абашкин подошел к Петьке и Сеньке:
— Эй вы, сопляки… Почему крупные сучья не обрубаете?
— А зачем? — ответил Петька. — Они толстые, тяжело их рубить не евши.
— Как это — не евши? Вам же по двести граммов овсянки на душу дадено.
— С нее ржать только, с твоей овсянки, — бросил Петька.
— Поговори у меня… Я вот тебя вытяну плеткой, — пригрозил староста. — Заржешь тогда… А ну, веселей работай!
Петька огрызнулся и начал обрубать сучья.
— Да не так, ниже подрубай… Кому говорят! — крикнул Абашкин и, подскочив к Петьке, хлестнул его плеткой.
Другой бы, может, и стерпел, но не такой был Петька Горохов.
— Паразит! — разогнувшись, зло сказал Петька.
Абашкин хлестнул еще раз.
— Волк в полушубке! — не сдавался Петька.
Еще удар.
— Змей!
Опять удар.
— Гад!
Удар ногой.
— Предатель!
Еще удар.
— Иуда!
Избитого Петьку бабы привели домой и положили в сенях на кровать. Бабка Глафира накрыла его ветхим цветастым одеялом.
В землянку начальника партизанского отряда Федора Кузьмича Семлева ввели человека в старой телогрейке, в стоптанных подшитых валенках. Когда молоденький дозорный Володя Чугунов, задержавший неизвестного в районе расположения отряда, удалился, человек снял с плеча тощую котомку, улыбнулся и молча пожал Семлеву руку.
— Здравствуй, Паша, — ответил Семлев. — Раздевайся. Замерз, наверно… Садись вот сюда, к огню поближе, — предложил Семлев и захлопотал: нарезал хлеб, сало, поставил на «буржуйку» котелок с водой. Отвинтил фляжку.
Обогревшись, Рубцов начал:
— Значит, так, Федор Кузьмич. Прошел я по шести деревням. В Тукове и Захарьеве стоят немцы, мотоциклисты. В Медведках, Сосновке, Селезневе и Бобрищах — местная власть, старосты командуют. В деревню Бубёнки не заходил, отсиделся в шалаше. Там, по сведениям, стоит немецкая часть. Командует майор Юст.
— Юст? — переспросил Семлев. — Это же строители. Я эту часть по Белоруссии знаю. Что они там строят?
— Пока ничего не видно…
— М-да, — задумался Семлев, — надо бы проследить. — Взглянув на Рубцова, спросил: — Ты какое, Паша, ремесло знаешь?
— Шорничал, сапожничал маленько… для себя, конечно.
— Неплохо, — обрадовался командир отряда. — У них там, в Бубёнках, недавно сапожная мастерская организовалась, эрзац-сапоги чинят. По всей округе сапожников искали.
— Ну и что? — не понял Рубцов.
— А вот что… — Семлев начал излагать свой план.
В землянку дважды прибегал Володя Чугунов, чтобы полюбопытствовать, кого он задержал, но Семлев выпроваживал его, отвечая, что допрос еще не окончен.
Когда Семлев и Рубцов вышли из землянки, солнце еще не село. Оно просвечивало через густые ветви разлапистых елей, дробилось в них на красные раскаленные угли. А когда угли высыпались за горизонт, в лесу стало темно и тихо. Лишь изредка из соседней с Семлевым землянки доносились глухие голоса укладывающихся на ночлег партизан.
— А выдумывать тебе, Паша, ничего не надо, — спокойно сказал Семлев. — Все по-старому: деревня твоя Федоровка сгорела, а ты по деревням ходишь, пристанища ищешь… Про себя говори правду, все как есть, как в жизни было. Так оно вернее, Гуськов, говоришь, родня дальняя — тоже неплохо… Зайди потолкуй… Связь через шалаш держать будем. От осинника большой лес близко?
— В километре.
— Ну и добро. Буду посылать связного… А теперь пошли спать.
На третий день Петьке полегчало. Он уже мог вставать, но бабка Глафира не велела:
— Лежи, а то опять в лес погонят.
И Петька, выманив с печки котенка Дымка, забился с ним под одеяло.
— Ба, — кричал он из сеней, — а с котенком-то теплее!
— Лежи, лежи, — отзывалась из избы бабка.
Каждое утро она возилась у печки: разжигала дрова, кипятила воду. Завтрак для майора готовил сам Ганс — жарил яичницу с салом, открывал консервы, варил кофе. Напившись кофе, они уходили в клуб, к солдатам. И бабка Глафира прибирала тогда в избе, мыла посуду.
— Ба, — снова крикнул Петька, — когда фрицев прогонят, мы с тобой опять в избе жить будем!
— Да лежи ты, оглашенный, — испугалась бабка. — Опять ведь поколотят.
— Я Абашкину припомню… — не унимался Петька.
— Умолкни, тебе говорят, — рассердилась старуха. Она подошла к порогу и притворила дверь. В сенях сразу стало темно, и Петька завел разговор с котенком.
— Молочка небось хочешь? — спрашивал Петька, гладя Дымка так усердно, что у того дугой прогибалась спина. — Нет молочка, фрицы всех коров в Германию угнали.
Забежал Сенька.
