Хоронили Лену на следующий день. Старик Гуськов и Рубцов сколотили маленький гробик из сосновых досок и пошли рыть на погост могилу. Обезумевшая от горя Ленкина мать — тетка Федоса, потеряв речь, уставившись в потолок немигающими глазами, лежала в постели недвижимо. Гроб на погост несли бабы. И когда старик Гуськов, прощаясь первым, поцеловал внучку, бабы, не сдерживая слез, заголосили. «Вот тебе и невеста», — вспомнив слова бабки Глафиры, подумал Петька. Он подошел к гробу и увидел спокойное лицо Ленки. Ему захотелось услышать ее разливчатый звонкий голос, каким она пела в клубе частушки, захотелось увидеть ее серые, с грустинкой глаза. Но Ленкины губы были плотно сжаты, а глаза закрыты. Петька дотронулся рукой до ее холодного лба — простился. Попрощался и Сенька. Гроб опустили в могилу, и все бросили по горстке мерзлой земли. Скоро на погосте образовался небольшой холмик. И когда бабы выплакались, в кладбищенской тишине прозвучал глухой голос Рубцова:
— Дорогие женщины, матери, сестры! Проклятым фашистам не запугать наших людей, сколько бы они ни вешали, сколько бы ни убивали. Маленькая Лена Гуськова погибла. Она не захотела смириться с грабежом среди бела дня. Она боролась, как умела. Не вешайте головы, дорогие женщины! Мы с вами не одни, у нас есть наша Красная Армия, наш народ, наши партизаны. Последнее время фашисты хвастались, что вот-вот возьмут Москву. Не верьте им. Красная Армия погнала их от Москвы, она идет к нам на помощь. Вот послушайте, — Рубцов достал из-за голенища небольшой листок, прочитал: — «От Советского Информбюро. — Женщины обступили Рубцова. — 6 декабря, — продолжал он, — войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление… В результате начатого наступления противник поспешно отходит, бросая технику, вооружение и неся большие потери…» — Рубцов стал перечислять взятые нашими войсками населенные пункты и не докончил. Елена Дмитриевна осторожно взяла у него листок и тихо сказала:
— Погоди, Павел Матвеевич, сюда идут… Ты нам этот листок оставь, мы его с бабами сами прочитаем.
Появился Абашкин с двумя немцами.
— Долго хороните, — сказал он. — А ну, расходитесь!
Десятки ненавидящих глаз обожгли старосту. Толпа женщин молча тронулась к деревне.
Ночью Елена Дмитриевна разбудила Сеньку:
— Сынок, вставай! Никак, деревня горит!
Сенька проснулся. Соскочив с печки, подбежал к окну: розовые блики играли на дороге. Сенька оделся, выскочил на улицу. У клуба галдели солдаты, собрались женщины. Скоро на улицу высыпала почти вся деревня. Все смотрели в сторону шоссе. Там, за узкой полоской леса, в полнеба полыхало зарево. Оно то затухало, то разгоралось так ярко, что в деревне становилось светло. И вдруг над лесом поднялись языки пламени. Сенька пересчитал — их было одиннадцать. Одиннадцать огненных языков лизали небо.
— Дела-делишки! — услыхал Сенька за спиной ликующий Петькин голос.
К ребятам подошел Рубцов и, крепко обняв их за плечи, прошептал:
— Молодцы. Спасибо за отличную разведку. — И уже громко, не опасаясь, что его могут услыхать, добавил: — Ну и полыхает… Аж небу жарко!
У майора Юста было плохое настроение. Он знал, что русские прорвали фронт и немецкие войска откатываются от Москвы на запад. Скоро его строительной части наверняка придется уходить с насиженного места. Последний приказ Юргена Шрамма гласил: в случае прибытия отходящих с Восточного фронта пехотных, танковых и других частей тыловым подразделениям передислоцироваться на 50–60 километров западнее. Строительному батальону Юста предписывалось начать строить оборонительные укрепления, предварительно согласовав план работ со штабом армии. Огорчало Юста и то, что сгорели штабеля бревен. И как он мог допустить такую оплошность, не поставить охрану? Впрочем, партизаны могли уничтожить штабеля вместе с солдатами. Ведь не может же он в конце концов поставить на охрану каких-то бревен весь свой батальон. Прочитав приказы и сводки с фронта, Юст взял лист чистой бумаги и начал писать донесение в штаб армии, сваливая всю вину за уничтожение строительного материала на русскую авиацию, которая в последнее время все чаще бомбила тылы немцев. Не закончив донесения, Юст выбежал на улицу в нужник. Этот идиот Ганс не дожарил вчера вечером сало, и у майора расстроился желудок. Стоявшие у колодца женщины видели, как неторопливо, с достоинством выходил майор из утепленного толстым войлоком нужника, а через некоторое время, держась за штаны, бежал туда снова.
— Дела у немцев, видать, неважные, — посмеивались женщины, глядя на майора. — Наши-то, говорят, Калинин обратно взяли…
Петька вошел в сени и стал рыться под кроватью: хотел найти свой единственный конек и пойти кататься на пруд вместе с ребятами.
— Ба, — крикнул Петька, — ты конек не видала?
