— Подарите, если не жалко, — улыбнулся Рубцов. У него было хорошее настроение. Он получил сводку Информбюро, где говорилось, что советские войска перешли в наступление. — Ну, ребята, — весело сказал Рубцов, — скоро немцев из Бубёнок вышибут… Наши войска всего в тридцати километрах отсюда. — И Рубцов прислушался. Ему очень хотелось услышать далекие раскаты приближающегося фронта. — А сейчас куда путь держите? — спросил Рубцов, забирая садок со снегирем.
— Сейчас в осинник сбегаем, там у нас три западни стоят.
— Вот что, — Рубцов задумался. — Можно, пожалуй, вам доверить. Это ведь и ваша работа.
Ребята насторожились.
— Придете в шалаш, — объяснил Рубцов. — В правом дальнем углу от входа лежит консервная банка. Старая. Опустите туда записку. — Он протянул Сеньке спичечную коробку. — Записка под спичками.
— А прочитать можно? — спросил Петька.
— Можно. Только там…
В шалаше Сенька выгреб из коробки спички, достал записку и прочитал: «В Бубёнках расквартировалась новая часть. Командует полковник Бруннер. Танков — 9, бронетранспортеров — 7, грузовых автомашин с прицепом — 10, солдат около 200 человек. Большинство разместилось в клубе. Соболь».
— Дядя Паша-то не воробей и не суслик какой-нибудь, а Соболь! — многозначительно сказал Петька.
Записку вложили в консервную банку.
…Через день Рубцова вызвали к полковнику и заставили быть старостой, возложив на него ответственность и за работу сапожной мастерской.
С утра до вечера старики сапожники стучали молотками, сучили дратву — чинили эрзац-сапоги. Часто в мастерскую солдаты приносили русские валенки, неизвестно когда и с кого снятые. И тогда перед Рубцовым вставали картины грабежа и насилия. Он вспоминал, как вступившие в его деревню фрицы нагло стаскивали валенки с ног стариков и женщин, как убили пастуха Сычева, который не захотел спять с себя полушубок. И когда все это вставало перед глазами Рубцова, он мрачнел, ему страстно хотелось поскорее отомстить фашистам за свою сгоревшую Федоровку, за Лену Гуськову, за Сеньку и Петьку, за всех…
На улице запахло весной.
Осели и посерели сугробы. Задымились, просыхая на солнце, крыши. Веселее защебетали воробьи. Петька сидел на завалинке, щурился на солнышко и гладил Дымка.
Со стороны речки глухо ухнули два взрыва, послышался свист и улюлюканье мальчишек. Петька догадался — глушат рыбу. Прибежав к речке, Петька увидел двух солдат, они бегали по берегу с длинными подсачниками, вылавливали всплывшую наверх рыбу. На косогоре, метрах в двадцати от речки, стоял Рубцов и еще немец — оба курили. Петька поднялся на косогор.
— А, Горохов, припожаловал, — безразлично сказал Рубцов.
— Он самый, — ответил Петька.
С того дня, как Рубцов стал старостой, на людях он ничем не выделял Петьку среди других мальчишек, даже наоборот, он вел себя с ним строже, чем с остальными. Петька понимал, конечно, что так надо, но все же, зная, что староста человек свой, чувствовал себя смелее. А иногда и срывался. Вот и сейчас, когда немцы, выловив рыбу, поднялись на косогор, чтобы перекурить, Петька подошел к ним ближе, чем остальные мальчишки, стал разглядывать на брезенте рыбу.
— Отойди! — строго сказал ему Рубцов. — Кому говорят, отойди!
Петька нехотя отошел.
Немцы о чем-то залопотали между собой. Рубцов стал показывать им рукой — в каком месте лучше взорвать лед. И когда самый рослый солдат замахнулся, чтобы бросить гранату, все легли… А Петька крикнул:
— Ура! Смерть фашистским гадам!
Немец бросил гранату. Раздался взрыв. Снова заулюлюкали мальчишки, с криками «ура» бросились к плесу. Побежали туда и немцы. Но тот, который курил с Рубцовым, вернулся, он караулил ящик с гранатами.
— Ты что, сдурел?! — стараясь не выдавать волнения, спросил Рубцов Петьку. — Или жить надоело?
— Дядь Паш, — заулыбался Петька. — Они же по-русски ни бельмеса не понимают… У них только переводчик да сам полковник маленько балакает, а эти… — Петька безнадежно махнул рукой и, подойдя к солдату, жестом попросил сигаретку. Бросив еще с десяток гранат и наглушив два ведра рыбы, солдаты ушли.
Рубцов и Петька шли домой вместе. Подмораживало. Маслянисто блестевшие днем сосульки помутнели. В небе цыганской серьгой висел крутой нарождающийся месяц, рядом с ним поблескивала одинокая звездочка.
— Ты спятил, что ли? Да ты знаешь, чем это могло кончиться? — стал пробирать Рубцов Петьку, но, перейдя на ласковый тон, сказал: — Я ведь люблю тебя, обормота, потому и уберечь хочу… Вам с Сенькой до победы дожить надо.
— А вам, дядь Паш? — спросил Петька.
— Да и мне не мешало бы, — улыбнулся Рубцов. — А победа, Петя, скоро… Да, чуть не забыл… Передай завтра Елене Дмитриевне, что немцы хотят по дворам идти: у кого какая живность осталась, отбирать будут. Пусть отстучит по бабьему телеграфу, чтобы прятали.
— Будет выполнено, — отчеканил Петька.
— Ишь, какой дисциплинированный стал, когда не надо, — засмеялся Рубцов.
Когда подошли к мастерской, Рубцов сказал:
— Ну, иди домой, Петя. Тебе около меня надо поменьше вертеться. Так оно лучше будет… А то, что покрикиваю на тебя, не обижайся. Так надо.
