— Тот, что с кучером сидит, — из Читы к нам, большевик, рабочий, товарищ Плясов Александр Васильевич, а женщина — это связная от читинских большевиков, что приезжала зимой к вам в коммуну, помнишь?
— Катерина Николаевна?
— Она самая, а теперь моя жена.
— Жена, та-ак, вот уж… не думал…
— Что ж в этом удивительного, пойдем познакомлю.
Козлов хорошо помнил ту миловидную девушку в черном полушубке и беличьей шапке, что дважды привозила к ним в Шахтаминскую коммуну директивы Читинского подпольного комитета большевиков. Но теперь, когда подошли они к телеге и Козлов рассмотрел ее по-настоящему, она показалась ему такой раскрасавицей, каких мало встречал он в своей жизни: пышнотелая, кровь с молоком, голубоглазая, с ямочками на розовых щеках, из-под короткополой соломенной шляпки выбиваются кудрявые завитки светло-русых волос. Козлова и радовало, что у его земляка такая славная жена, и в то же время где-то в глубине души зародилось неприятное чувство досады на своего командира. По простоте душевной он считал, что у таких людей, как Журавлев, все помыслы должны быть только о партии, о революции, о борьбе с ее врагами, а всякая там любовь — потом, после войны, до женихания ли тут, когда революция в опасности.
— Здравствуйте, Иван Николаевич, — приятным грудным голосом прервала она размышления Ивана, протягивая ему руку, — я вас хорошо помню, да и муж много про вас рассказывал.
Журавлев познакомил его с Плясовым, легко запрыгнул в тарантас и пригласил Козлова:
— Садись, Ваня, показывай, куда ехать.
Козлов вспомнил о собрании, но решил не говорить о нем Журавлеву: «Что мы, сами не справимся с какими-то паникерами!»
— Езжай прямо.
А в это время собрание перекипало в жарких спорах. Людей набралось до трехсот человек — обе алек-заводские сотни, 4-я и 5-я. Все сбились кучей посреди просторной, обнесенной высоким забором ограды. Потные, с раскрасневшимися лицами, одни спорили, доказывая друг другу, что надо последовать примеру ононборзинцев; другие им так же рьяно возражали, корили за отступничество. Среди последних были Егор со своими друзьями, и еще десятка два алек-заводских большевиков, а также командиры Косякович и Сорокин, на левых рукавах которых алели повязки с нашитыми на них белыми буквами «Командир такой-то сотни». Сорокин до того охрип от споров, что и говорить не мог; багровый от возмущения, ухватил он за рукав бородатого партизана.
— Ты-то куда… твою мать! — хрипел Сорокин, задыхаясь от злости. — Забыл, как за восстание-то ратовал, за большевиков?
— Отцепись! — отмахивался бородач. — Я и теперь за большевиков, а тут разве это по-большевицки делают? Не видишь, што измена кругом?
— Врешь, гад!
Шум, гам, матерная брань висит в воздухе. И тут в ограду бомбой влетел запыхавшийся Тюкавкин.
— Товарищи, тихо! Да тише вы, черти не нашего бога, кончайте базар! — кричал он, размахивая сорванной с головы шапкой. — Журавлев к нам прибыл, слышите? Журавлев Павел Николаевич!
Как только услыхали про Журавлева, гомон толпы пошел на убыль, Тюкавкина сразу же окружили, затормошили, многие еще не верили ему:
— Врешь, холера!
— Пушку заливаешь!
— Его же расстреляли белые в Хабаровске вместе с Лазо!
— Верно-о, Малютин-то давно ли рассказывал.
— Своими глазами видел только что, ей-богу, — потрясая руками, Тюкавкин обводил сельчан сияющим взглядом. — Даже поручкался с ним, жену его видел, красавица писаная. На фатеру поехали они к Ивану Козлову. Скажи на милость, не верите, сходите сами, посмотрите.
— Выходит, дождались командира?
— Дождались. А уж ежели Журавлев возьмется за это дело, он по-другому повернет.
— А может, сходить к нему, удостовериться?
— Идемте.
— Чего же всем-то идти, неудобно, попросим вон командиров, они сходят, а мы подождем тут, делать-то нам все равно нечего…
— И то верно, давайте, товарищи командиры, кройте к Павлу Николаевичу, повидаете его и нам расскажете.
Командиры согласились охотно, ушли, и повеселевшие партизаны разбрелись по всей ограде, разбившись на группы, сидели на куче жердей, на предамбарьях, на телегах, над головами их сизыми хлопьями вставали табачные дымки, и совсем по-другому гудел неумолчный говор: при одном лишь известии о прибытии к ним Журавлева вмиг забылись недавние разногласия и споры, все воспрянули духом и уже были уверены, что главным над ними будет теперь он, Журавлев. Еще в прошлом году они уверовали в него как в боевого командира, в пехотном полку которого одержали столько замечательных побед над белыми, и теперь радовались его прибытию.
— В ключевском-то в бою как мы их раскатали, а ведь их было вчетверо больше.
— А под Мациевской…
— А на Ононе-то.
— Чего там говорить, орел! Бывало, как подойдет к нашей роте, любо-дорого смотреть.
— Да-а, уж он спуску не даст, дисциплина у него, братец ты мой, железная.
— Теперь налаживайся в поход, он тут отсиживаться не будет.
К вечеру того же дня во все села, занятые отрядами повстанцев, помчались коннонарочные: командиры отрядов, сотен и большевики-активисты вызывались на завтра в Богдать, на военный совет. Эти же нарочные разнесли повсюду весть о прибытии к ним Журавлева.
