— У нас нет никаких баз, интендантства, поэтому мы вынуждены брать у населения лошадей, фураж, продовольствие. Но надо делать это разумно, не озлоблять население, объяснять им, что мы берем по нужде и воюем за их же интересы, им же добывая свободу. Народ наш понимает и охотно нам помогает во всем, потому что мы — красная, его, народная армия. Этим доверием народным нельзя злоупотреблять. В нашей армии не должно быть таких позорных явлений, как мордобой, пьяные разгулы, грабежи, насилия, применения оружия там, где этого не следует. И если мы обнаружим что-либо подобное в наших рядах, мы будем сурово, беспощадно карать таких людей. — Обводя притихший зал посуровевшим взглядом, он поднял голос. — К стенке становить! Расстреливать насильников, мародеров и прочих врагов народа!
И снова, как бурливый поток, зарокотал говор по залу, слышались изумленные и одобрительные голоса:
— Вот это да-а!
— Оно конешно, дисциплина первое дело!
— Верно.
— Поддерживаем.
В конце своей речи Журавлев сказал об алых повязках на рукавах командиров.
— Зачем они вам понадобились? — улыбаясь, обратился он к командирам. — Бойцы должны знать своих командиров в лицо, а эти повязки были на руку только вражеским стрелкам. Уж кто-кто, а фронтовики должны знать, что в бою всегда стараются выбивать в первую очередь командный состав противника.
После Журавлева выступил Плясов.
— Товарищи, я послан к вам Читинским подпольным комитетом большевиков, — начал он, грузно поднимаясь со скамьи. — В Чите, в Даурии и в других семеновских застенках гибнут ежедневно десятки лучших наших людей, но чем больше свирепствуют белые каратели, тем больше растет к ним ненависть трудового народа. В ответ на кровавый террор все больше и больше поднимается народных мстителей, а наши силы растут и крепнут. Недалеко то время, когда алые знамена победно заплещутся по всем необъятным просторам Советской России.
И во второй раз собрание зашумело волною громких, трескучих хлопков. Переждав их, Плясов заговорил о другом:
— Я радовался, товарищи, когда услыхал, как вы первые восстали против власти атамана. Но меня и огорчило, что три сотни ваших повстанцев ушли от вас. Как же это могло случиться, товарищи? — Плясов на минуту замолк, буравя взглядом сидящих справа от него Киргизова и Бородина. — Случилось это по вашей вине! Потому, что вы ослабили там партийное руководство. Вы совершенно неправильно произвели расстановку партийных сил, у вас получилось, как говорится, «где густо, где пусто». В первой коммунистической сотне, например, сплошь состоящей из бывших лесовиков Алтагачана, Шахтамы и других лесных коммун, причем большинство из них рабочие, — и вот там у вас самая сильная партийная организация, почти тридцать членов! А из четырехсот с лишним бойцов онон-борзинских сотен, где совершенно не было рабочих, а одни лишь казаки, не набралось и десятка коммунистов. Вот вам и результат! Теперь эту ошибку надо немедленно исправлять… Мы радуемся, товарищи, — продолжал Плясов, обращаясь уже ко всему собранию, — приветствуем наших братьев по классу — казаков, которые вместе с нами встали плечом к плечу за революцию. Но это не значит, что на этом мы и успокоимся. Нет, мы должны работать с ними неустанно, воспитывать их в нашем духе, вооружать идейно, и они пойдут с нами плечом к плечу, до полной победы над всеми и всякими врагами советской власти…
Егору не довелось пробыть на собрании до конца, после обеда он был назначен в дозор, которые выставлялись ежедневно вокруг села.
Из дозора на квартиру к себе Егор вернулся утром. Хозяйка квартиры уже подоила коров, отправила их к пастуху и теперь в кути, около ярко топившейся печки, месила в квашне тесто. Двое партизан-постояльцев сидели за столом, пили чай, третий, Вологдин, сидел на скамье, возле двери, обувался. Он только что поднялся с постели, сидел хмурый спросонья, чем-то недовольный.
Егор, не раздеваясь, прислонил винтовку в угол, подсел к Вологдину, озабоченно спросил:
— Ну как там, чем закончилось собрание-то?
— Да ничего… командующего фронтом… избрали… — Вологдин отвечал отрывисто, крякал, с трудом натягивая тесный в голенище сапог. — Журавлева.
— Я так и думал, дальше…
— Заместителем ему… Коротаева… Якова Николаевича, Ивана Фадеева… адъютантом…
— Та-ак, а Киргизова?
— Начальником… штаба. — Павел надел наконец сапог и продолжал рассказ. — Самуила Зарубина хозяйственной частью заведовать поставили, ревтрибунал избрали, ну так и далее.
— А в полках командиров как?
— Выбрали тоже. В Первый полк Матафонова Василия, во Втором Зеленского Михайла с Дучара, в Третьем Швецова, тоже Михаилом звать. Этот из здешних, Богдатьской станицы, с Зэрину, кажись. Ну, а в Четвертом Корнила Козлова, сегодня он со своей сотней на Аргунь двинется, да и остальные вот-вот поднимутся в поход. Умыться надо мне, да и тебе то же самое.
— Бородина-то куда определили?
— Начальником политотдела.
— Ну, а этого старика Плясова куда?
