Катя
Моя левая нога на бедре Германа. Правая на носочках – едва касается земли. Руки на сильных мужских плечах. А между телами ни единого миллиметра.
Сходим с ума.
Целуемся как голодные. Трогаем друг друга дрожащими от нетерпения ладонями. Рычим, если хоть на миг отдаляемся. И трахаемся...
... не чувствуя холода,
... не думая о том, что кто-то может увидеть,
... не прерываясь на прелюдию, объяснения и прочую правильную чепуху.
У нас все не как у нормальных людей.
Я люблю его с девятнадцати. Родила от него сына. А в близости мы все такие же незнакомцы.
Ломаем планы. Слетаем с нужного пути как две машины без тормозов.
Сталкиваемся каждый раз против воли.
Сливаемся одновременно и в боли, и в сладости.
Хронически без защиты и в самом неудобном месте.
До стонов.
До хрипов.
До моих слез в два ручья.
- Катя... Катя... Ты нереальная, - хрипит Герман, медленно насаживая меня на свой член. – Охрененная...
Он жестко сминает ягодицы. Зло целует в губы. И продолжает вколачиваться.
«Я очень даже реальная. Особенно сейчас!» - хочу закричать на весь лес, но вместо этого кусаю губы и еще сильнее заливаюсь слезами.
- Не плачь, моя хорошая... не надо...
Этот бессовестный мерзавец врезается так глубоко, будто хочет распять меня на этом дереве. Оставить здесь навсегда.
Полуголую. В расстегнутой рубашке. Без пижамных брюк, которые белым флагом висят на ближайшем кусте. Влажную и готовою принимать его в любой момент, когда вспомнит об одной влюбленной идиотке.
- Я не буду плакать... Потом не буду... – обещаю скорее себе, чем ему. – И вспоминать тебя не стану, если снова погибнешь.
Ударяю ладонями по широким плечам и выгибаюсь дугой от нового мощного толчка.
- Хорошая девочка. Умница.
Гад заставляет задрать подбородок и целует в шею.
Прижимается как вампир. Ведет языком вдоль вены. Убивает дыханием. Вытягивает из меня все соки горячими губами.
- Какая же ты сволочь! – вырывается из моей груди с новым всхлипом. – Подонок... - Смахиваю слезы. – Ненавижу.
Чувствую, как за ребрами начинает трещать и плавиться мой лед... та самая замерзшая штуковина, которая раньше называлась сердцем.
Все пять лет этот ледяной осколок защищал от самого худшего. Лишал меня чувствительности, когда к телу прикасался муж. Отключал голову, когда нужно было целовать его и раздвигать ноги. Холодил раны на душе и снимал боль после секса с Мишей.
Это была моя единственная защита.
Маленький островок стужи, на котором удавалось существовать в ожидании светлого будущего.
Моя морозная крепость.
А сейчас от тихого шепота Германа, от его поцелуев и ритмичных толчков мой лед идет трещинами.
Обнажает без анестезии живое колотящееся сердце.
С подступающим оргазмом обрушивает на голову дикую тоску и жуткий страх.
- Лучше бы мы не встретились, – шепчу, загибаясь от кайфа. - Лучше бы я не знала тебя...
Отворачиваю лицо. Не могу больше смотреть на того, кого так сильно любила, кого похоронила и кого оплакала.
Даже гребаная пластика не спасает. Даже скупой лунный свет.
- Врунишка...
Герман ускоряется. Губами собирает мои слезы. Тяжелым налитым членом выбивает из головы все мысли.
- Если снова умрешь, больше не возвращайся! – рычу как зверушка. – Видеть тебя больше не хочу!
Сама врезаюсь в его рот. Царапая зубами губы, ворую глухой стон. И окончательно слетаю с катушек.
Глава 51
Герман
Как устоять перед девчонкой, от которой сносит крышу?
Странный вопрос.
До встречи с Катей я бы покрутил пальцем у виска и отправил вопрошающего подальше. Почти всю мою сознательную жизнь рядом не было никого и ничего, способного свести с ума.
Меня не штормило во время переходного возраста. Было спокойно в молодости, когда уехал за границу и получил полную свободу. Не вызвал никакой эйфории брак. И даже измены жены навевали лишь скупую досаду.
Я словно был инвалидом.
Не мог и приблизиться к тем эмоциям, которые доводили до белого каления нормальных людей. Не способен был уйти в эротический отрыв, как брат. Не слетал с нарезки от ярости, как отец.
До тридцати шести я твердо верил, что родился таким – без слабостей, с калькулятором вместо сердца и компьютером вместо мозга. А потом одна глупая девчонка за короткий срок расхреначила всю эту уверенность.
Вначале своей влюбленностью – обожанием, которое читалось в каждом взгляде. А затем, в холодном подвале, своей жертвенностью.
С Катей мне впервые захотелось кого-то охранять, переживать и считать своей.
Дикое стечение обстоятельств. Стараниями злейшего врага железный дровосек получил-таки заветное сердце. Прочувствовал на своей шкуре весь букет эмоций от волнения до разочарования. И сгорел со всеми своими открытиями в старом сарае.
Красиво в сказке, и ни фига не красиво в реальной жизни, где мою девочку годами имел больной ублюдок, а мой сын до сих пор считает этого урода отцом.
- Все. Отпусти! – все еще дрожа от оргазма, шипит Катя.
- Стой, не дергайся, - командую я, осторожно выходя из нее.
- Мне нужно вернуться в дом.
Словно я обидел, девчонка вырывается из объятий и чуть не падает на мокрой траве.
- Сказал же! Стоять!
