В голове резко прояснилось, и чуждый смысл этих слов на мгновенье привёл её в оцепенение. Приоткрыв рот от беспомощности и не издав ни звука, она впала в ступор. Видя её замешательство, Феликс нагнал разделявший их шаг и оказался к ней настолько близко, как мог позволить себе этим вечером, держа её в танце. Он тихонько прислонил к её щеке горячие пальцы, и, видимо, ощутив разную температуру, поторопился убрать руку, и с существенной осторожностью коснулся её кожи лишь согнутыми фалангами. Затаив дыхание и глядя во все глаза на лучшего друга, она молилась, чтобы заблуждаться в догадках о его мыслях, нечаянно не осквернить их дружбу и не ошибиться в его намерениях. Возможно, это всего лишь проявление дружеской нежности? И чтобы убедиться в том, что её внезапные догадки – лишь иллюзия и неверное толкование, дурацкое, ложное предчувствие, Алекса вынужденно ждала. А он, не сводя с неё глаз, смотрящих из тёмного неотчетливого лица, спустил осторожную ладонь с её щеки и, поддев её точёный подбородок большим пальцем приподнял её сопротивляющееся лицо. И вот, когда, казалось, что она совсем перестала дышать, он обхватил растопыренными пальцами её лицо и, подталкивая её в затылок, притянул к себе, зажав её рот своими неподвижными губами.
«Что это?!» – сознание парализовало. Что-то непривычное, чужое прильнуло к её губам. Алекса, лишённая отчётливости мыслей от шампанского и неожиданной выходки своего лучшего друга, шокированная этим притеснением, бездействовала, вцепившись в его руки. Ощущая непередаваемую мягкость его губ, чего не было у других мужчин до него, она всё больше поражалась тому, что чувствовала. Его губы были слишком мягкими, будто горячее желе. А когда он несдержанно шевельнул в ней языком, её сознание вскрикнуло от нестерпимого отвращения. Вся она, целиком, её тактильные ощущения, начали противиться, вмиг отрезвив и возвращая на место бесконтрольный рассудок. Феликс, не выпуская её из рук, двинулся на неё, силой направляя в спальню. Неужели он, продолжая целовать её, не чувствует этой страшной невыносимой тошноты? Этого отторжения? И неужели всё, что теперь останется между ними, – это воспоминание о мерзком, бесчувственном, противоречащем поцелуе? И в этот самый момент, когда уже не было сил стерпеть то, что никогда не станет приятным и чувственным, когда последнее помутнение выветрилось из неё в момент проникающих, смутных, отвратительных ощущений, она осознала, что превратилась в заложницу роковой ошибки.
«Что же это такое? Мой лучший друг домогается меня, лежит на мне, не отрывая своих губ, а я не могу прекратить эти противоестественные действия? Боже, он ведь мне как брат!». Порываясь немедленно прекратить это случайное помешательство, она в ужасе распахнула глаза, будто желая проснуться от кошмара, и, резко оттолкнув его, прижалась к изголовью кровати. Ошарашенная тем, что произошло, она с презрением и упрёком смотрела на того, кто посягнул на святое. Феликс сидел, опустив голову, и, пытаясь отдышаться, приходил в чувства. Она больше не могла сдерживаться, веки её дрогнули, внутри всё беспомощно сжалось, и она, уткнувшись в подушку лицом, так отчаянно заплакала, что он буквально оторопел.
– Зачем ты это сделал? – её голос срывался. – Ты вообще знаешь, что ты наделал, Феликс?
– Я прошу тебя… только не плачь… – взволнованно мельтешил он перед ней, но не решался дотронуться, как раньше, когда успокаивал.
Эмоциональное переживание только набирало обороты, в Алексе сгущались мрачные мысли, которые только усугубляли чувство болезненной утраты и того факта, какая теперь пропасть образовалась между ними из-за мгновенной глупости и мимолётной слабости.
– Что же ты наделал! Ты всё сломал, ты всё испортил… – хлюпала она носом, готовая провалиться сквозь землю. – Разве ты не понимаешь, что теперь ничего уже не будет, как раньше?
– Прости меня, пожалуйста. Я только одного прошу – перестань плакать. Не надо так плакать… – раздавленный её слезами, просил он.
– Мы столько лет дружили… Я всегда ценила это, как ничто и никогда в этой жизни! – твердила она, чувствуя болезненную неизбежность. – Как? Как теперь возможно вернуть всё назад и сделать вид, что ничего не произошло? Я… я… доверяла тебе… Что теперь?.. Ближе тебя у меня никого не было и нет!
– Прости меня, умоляю! Прости, – пододвинулся он ближе, – только перестань плакать… остановись…
Алекса ощущала, как он ёрзает, не находя себе места, и чувствовала, как ранит его то, что она так горько плачет, и что причина этих слёз – никто иной, как он сам.
– Я так не смогу… – захлёбываясь, вздыхала она.
– Я виноват перед тобой… Я знаю… Прошу тебя, не плачь только… Не плачь… не плачь… – всё настойчивее и трагичнее звучала его просьба.
Его голос дрожал, он то и дело закрывал лицо руками, потом вскакивал, ходил по комнате, возвращался, гладил её по голове, просил успокоиться. От сильнейшего стресса она устала и ненадолго успокоилась, но потом нерв снова рвался, и она опять начинала плакать.
