Светлана прижала носовой платок, к багровой щеке и, ссутулившись, пошла к своему моряку.
— Кто вам дал право бить женщину? — крикнул тот, но, оценив ситуацию, не сдвинулся с места ни на шаг.
— Это право я унаследовал от ее первого мужа.
Сайкин сплюнул под ноги и пошел к машине.
— В этом году будет ранняя зима, — заметил Сайкин и отошел от окна, еще раз взглянув, как тускло светятся на улице фонари. Мокрый снег повалил к вечеру крупными хлопьями. Город утонул в черной слякоти.
— Ранней зимы уж столько лет не было и сейчас не будет, — ответил Анатолий Константинович Еремин и стряхнул пепел гаванской сигары.
Огромная хрустальная люстра, под которой он сидел в кресле, отражалась в его совершенно лысой блестящей голове, создавая вокруг нее свечение, напоминавшее Сайкину нимб святого.
— Вот хочу тебе, Витя, пожаловаться, — сказал Еремин, посидев минуту молча. — Недавно один хмырь продал мне эту пачкотню за большие деньги.
Он показал пальцем на стену, где в золоченой резной раме висела картина, написанная маслом: массивная серебряная чаша, напомнившая Сайкину Священный Грааль, налитая до краев красной жидкостью, рядом с чашей на столе лежали три вяленые рыбины и лимон.
— Точнее говоря, этот тип должен мне деньги и вот рассчитался этой картиной. Говорит, первая половина семнадцатого века, голландская школа, работа неизвестного автора. По манере письма можно, говорит, определить, что автор полотна один из учеников Франса Халса. Я, старый дурак, развесил уши. Думаю, такая картина облагородит мою берлогу. А этот приятель меня агитирует: тонкое письмо, особая отчетливость деталей, приглушенные тона, характерные… Я головой киваю, дескать, вижу сам, что тона характерные. Возьму картину, наверняка Мария Павловна возражать не станет.
Еремин сунул в рот дымящийся сигарный окурок. Сайкин, слушавший рассказ и продолжавший расхаживать по комнате, внутренне улыбался, представив монументальную фигуру Марии Павловны, застывшую в благоговейном трепете у голландского полотна. Мария Павловна прекрасно варила борщ, пекла мясные зразы, но сердце ее почему-то оставалось закрытым для изящного искусства.
Несколько лет назад, придя в квартиру Еремина вдовствующей домработницей, она в самом скором времени стала здесь хозяйкой. Еремин предложил ей руку и сердце. Но Мария Павловна, сожительствовавшая с Ереминым с их первой встречи, на роль законной жены не согласилась. Ей казалось, что своим поздним замужеством она предаст память покойного супруга, офицера, в глазах взрослых дочерей, превративших память об отце в фетиш. Тень покойного подполковника в отставке незримо лежала между Ереминым и Марией Павловной.
Женщина металась между любимым человеком и своими взрослыми дочерьми с их жизненной неустроенностью и бытовыми проблемами. Вот и сегодня, как обычно, она не осталась ночевать у Еремина, а поехала к себе на другой конец города, чтобы преподать дочерям очередной ежедневный урок высокой нравственности. Приготовленные Марией Павловной мясные зразы остывали в фарфоровом блюде на столике под хрустальной люстрой.
— Но Мария Павловна увидела картину и только расстроилась. Серебряная чаша ей понравилась, это, говорит, хорошо нарисовано. А вот рыба здесь — ни к селу, ни к городу. Такую картину только в пивной вешать, говорит, там ей самое место. Чтобы окончательно с этой картиной вопрос прояснить, пригласил на ужин одного искусствоведа… Он тоже у меня как-то беспроцентную ссуду брал. Пришел, посмотрел картину, даже с гвоздя се снял, чтобы осмотреть подрамник и холст с другой стороны. И что ты думаешь? Умыл меня без мыла. Говорит, это, безусловно, не Голландия и не семнадцатый век. Современная стилизация под голландскую школу, хотя очень недурная. Короче говоря, подделка, грош ей цена.
Еремин пустил дым в потолок и положил ногу на ногу. Сайкин увидел истончившуюся щиколотку. По белой коже ноги раскиданы крупные серые пятна — следы перенесенного в лагере строгого режима фурункулеза с годами не исчезали, оставаясь отчетливыми. Врач объяснял это плохим обменом веществ. Еремин потер ладонью икроножную мышцу и поправил на задранной ноге турецкий шлепанец с острым мыском. Его лысина светилась, как магический шар, лицо раскраснелось.
— И дальше что было, история чем закончилась? — спросил Сайкин без всякого интереса.
Он знал, что Еремин доверху набит занимательными историями, а рассказ о картине не показался сколько-нибудь интересным.
— Висит картина и о собственной дурости. Не получился из меня друг искусства. А у того типа, что всучил мне эту подделку, мои ребята за долги забрали машину. Как деньги отдавать — нету, а сам на новой машине ездит. Потом выяснилось, что она ворованная, но это уже не имело значения, ее успели продать, а там разобрали на запчасти. Еще легко отделался, я об него руки пачкать не захотел.
Еремин докурил сигару до пластикового мундштука и раздавил тлеющий огонек в пепельнице. Вот зековская привычка до последнего сосать. Трудно избавиться от таких привычек, видно, и умирать с ними придется.
