Мы промолчали.
— А мое свадебное путешествие было по льду, — сказал шофер. — Немец бомбил, а мы ехали. В кузове детишки детдомовские, человек тридцать, а в кабине жена с малышом. Тогда она еще была воспитательницей, не жена мне, и малыши были не нашими. Тогда мы еще и не знали, что да как будет. Везли детей, вывозили их из ада. Немец молотит по Ладоге, а мы по льду шпарим. Дети орут, мотор ревет, воспитательница голову малышу закрыла и зажмурилась сама. Ничего, проскочили. Даже не верилось. А когда поверили, стали обниматься. С детишками и с ней. Обнялись, целуемся на радостях, я и говорю:
— Как звать?
— Нюрой.
— А меня Иваном. Может, еще встретимся.
— Может, встретимся, — говорит она. И так мне ее не захотелось отпускать, что я говорю ей:
— Может, поженимся, когда кончится война?
— Может, и поженимся, — улыбается она.
— Что, не верите? — спрашиваю ее.
— Да как-то странно, — говорит она.
— А что, говорю, странного, чего только в жизни не бывает! Вот если мы выживем — это будет странным. А уж если выживем, никого мне другого не нужно в жены. Мы хоть и знаем друг друга час-другой, зато вон как, — говорю я. — Это не на танцах знакомиться. Вы уж поверьте.
И дал я ей свой адрес. Ей-то ведь некуда было писать. Еще не ясно, что да как устроится. И что вы думаете? Поверила. Мой дом разбомбили, адреса не стало. Сам я пошел мотаться по фронтам да госпиталям. И все думал о ней и все ждал, когда кончится война. Война кончилась, я снова в Питере. У меня новый адрес. Общежитие. Ну уж, думаю, все, не найдет она меня. Да и времени сколько прошло. И вдруг приходит ко мне письмо. От нее. Через розыск! Что было со мной, и не расскажешь. В общем, через две недели мы уже встретились. Глянули друг другу в глаза — все чисто, все ясно, как тогда, на Ладоге. Теперь уже у нас своих трое. Внуки скоро пойдут. Нет, доверие — это что и говорить, — заключил шофер. — Доверие и правда. Мужу и жене врать нельзя, все поломается. И еще, конечно, нужно терпением запастись, уступать научиться, а иначе только треск пойдет. Теперь, я смотрю, часто разводятся. А чего, спрашивается? Да ничего, просто так. Каждому нужна власть. Жене над мужем, мужу над женой. А спроси у них, для чего им эта власть? И сами не знают. Так, лишь бы покуражиться один над другим. А вместе жить — это не забава, и даже не любовь, какая в юности, это что-то совсем другое, это и дружба, и обязанность, сто плюсов и сто минусов заодно. Не важно, как это все называется, важно прожить хорошо. Честно и красиво. Я вижу, вы пара хорошая. У вас получится.
Машина затряслась на булыжнике, что-то внизу под нами забрякало, захрустело.
— Старушка, пора на слом, — сказал шофер, — пятьсот тысяч прошла, — и он замурлыкал какую-то песенку.
Бежит еще себе и бежит, подумал я. Влево руля, вправо, прямо, на все четыре стороны. А вот мы куда?.. Молчим. Боимся. «Хорошая пара. У нас получится...» Всем так казалось. Всех обманули. Себя тоже.
Катя. Катя! Что мы делаем?! Я опять как дурак, как безвольный мальчишка. Ты самая большая моя радость и беда. И как это все случилось? С чего началось?
Не бомбы рвались и не снаряды в нашу первую встречу — орала радиола. В нашем общежитии танцевальные ритмы разлетались по всему этажу. Я не сразу сообразил, что звуки доносятся из нашей комнаты. Открыл дверь. В полумраке, рядом с радиолой, сидела спиной ко мне девушка, и больше никого не было. Девушка сидела так, что мне показалось, будто она не слушает музыку, а прислушивается к каким-то шорохам, к шагам в коридоре, ко всей этой чуждой для нее атмосфере мужского жилища с плохо заправленными койками, с галстуками на гвоздиках и всяким барахлом, перекинутым через спинки стульев и кроватей...
Лишь в первые мгновения я не узнал светловолосую незнакомку. Но вдруг понял: ведь это ты, Катя!
Каждый день мы встречались с тобой в коридорах техникума. Я боялся заговорить, стеснялся. Но когда проходил мимо, радость, даже восторг пробуждались во мне. И я думал, что ты догадываешься об этом. И верил, что рано или поздно мы познакомимся. И вот ты здесь сама! В своем черном облегающем платье с белым воротником. Ослепительно белым. В нашей комнате, среди этих неприбранных тумбочек, разбросанных вещей, окурков на полу, в нашей прокуренной берлоге, — неправдоподобная фея. К кому пришла?
— Здрасте, — сказал я.
— Здравствуйте, — ответила ты просто.
Я не знал, что сказать. Ни одного слова, соответствующего моим чувствам, я не мог произнести и сказал первое, что подвернулось.
— Скучно одной? — спросил я, наверно с глупейшим видом.
— Нет, не очень, — ответила ты, не обращая внимания на мой растерянный и нелепый вид. — Вот музыка. Развлекаюсь... — улыбнулась ты.
Что бы еще спросить? Что сказать? Не упустить бы мгновения, пока мы одни.
Я предложил тебе хлеб, лук, сигареты — все богатство, которым располагал. Ты от всего отказалась.
— Потанцуем? — предложил тогда я.
— Потанцуем, — согласилась ты.
