Шофер теперь молчал, и мы молчали. Все, что я мог бы сейчас сказать, было бы неправдой. Все казалось странным и нереальным. Белая ночь, такси, Катя в белом свадебном платье.
Мы едем куда-то, не зная куда, мы ждем чего-то, не зная чего. Пока молчим, мы не врем, но стоит сказать хоть слово, начнутся неточности: другого нам не дано.
Эй, шофер, зачем так круто поворачиваешь? Или ты удивился нашему молчанию, или заподозрил что-то неладное? Мы сидим по углам — невеста прижалась к левой дверце, жених к правой. Молодые супруги еще не начали жизнь, а уже надоели друг другу. Знал бы ты, шофер, кто мы, и почему мы вместе, и почему молчим, и почему не можем даже коснуться друг друга. Не гони, шофер, и не крути туда-сюда свою торопливую развалюху. Если мы едем туда, где я должен буду все же сказать мою правду, то я еще не знаю, какая она. Я ее только чувствую — в сердце, оно мается и стучит, и я слышу этот стук, он даже в висках и в кончиках пальцев. Мне нужно будет что-то разрушить и что-то создать заново, как в сказке про джиннов. И если быть справедливым, как в доброй сказке, я должен каждому дать то, чего он хочет, но чего же хочет каждый из нас?
Мишка знает, чего хочет. Эта грустная женщина — его жена. И теперь, что бы ни было, золотое колечко на пальце вернет ее в дом, в Мишкин дом. «Только женщина может понять, только женщина...» Что это за тайна такая? Только женская. Мишкин рост, Мишкины плечи, Мишкины манеры уверенного в себе мужчины, его смелость, и никаких тебе самоанализов — вот она, тайна. Неужели так все просто, до отчаянья просто? Нет, что-то есть еще, непонятное мне.
Я спрашиваю:
— Ты еще хочешь закурить?
— Нет, не хочу.
Голоса не узнать, ни ее, ни моего.
— Тебе холодно? Может, поднять стекло?
— Подними, если хочешь.
— Возьми мой пиджак.
— Не нужно, скоро приедем.
— На, возьми. Мне тепло.
— Нет, не нужно, я так.
И снова поворот, он прижимает нас друг к другу, и я слышу, как у самого моего уха дрожит ее дыхание, и что-то горячее касается моей щеки, и шепот громче крика:
— Не приходи больше к нам никогда!
— Ну, прощай. Будь счастлива. Остановитесь тут, пожалуйста!
— Да вы что, сдурели?! — крикнул шофер и все же остановился.
Бегом назад, в сторону, в переулок, лишь бы поскорее не слышать больше и не видеть... «Прощай навсегда».
Опять бегу, опять проваливается земля под ногами. То к ней, то от нее... И так всю жизнь?
Остановись. Разве есть еще надежда? Она простилась, и ты простись, но почему такая досада?
Мальчишка. Наверное, я всегда был для нее мальчишкой, и мог быть другом, братом, но не мужем. «Если хочешь знать, я все в жизни только сама себе выбираю...» Так и есть, ты права, я помню, как ты это сказала в нашей техникумовской столовке.
Я снова иду по Можайской, вот булочная на углу, газетный киоск, а вон общежитие, будто кружу... Вокруг себя самого? Я был, и меня уже нет. Был радостным, ясным, наполненным, все было во мне, и я был во всем. А может быть, то был не я? А может быть, не я — вот этот?..
— Эй, жених, иди сюда! Кончай дурить!
Догоняют. Не захотела оставить.
— Ленька, садись, поехали, нас ждут.
— Ждут тебя. Поезжай.
— Без тебя не поеду. Хочешь, выйду, пойдем пешком? Не сердись, ну пожалуйста.
Я не мог справиться со своей болью.
— Тебя ждут, поезжай.
— Без тебя не могу.
Я резко захлопнул дверцу.
— Поехали, и побыстрее.
— Прости меня, прости. Это не я, это совсем другая тебя мучила, я и не знала себя такой, не думала, я недавно поняла... — И притихла. — Ты переменился, Ленька. Только поздно... Все поздно, вон уж и дом впереди, приехали.
И все стало иным в ней опять: тон, жесты, выражение глаз, — мы приближались к ее дому, и все наше с ней уходило, отлетало далеко в прошлое или, вернее, в невозможное, которое нужно поскорее забыть.
— Послушай, а где ты все-таки работаешь? — спросила она с веселой непринужденностью.
— Я же сказал — мастером в училище.
— И ты доволен?
— В общем, да. С ребятами мне хорошо.
— А ты бы не смог Мишку туда устроить?
Мишку устроить?!
— Что делать Мишке в ПТУ? Не пойдет он туда. Зарплата не ах, и на коне не поскачешь.
— Уговорю. Не нравится мне его работа. Каждый день друзья-приятели, и носится как ошалелый. Ты сам видел.
Когда-то мне казалось, что Мишка прирожденный мастер. Во всяком случае, на педагогической практике ребята не отходили от него ни на шаг. Мишка умел занять мальчишек и какой-нибудь веселой историей, и показом приемов самбо. И слесарное умение, навыки передавал он играючи, непринужденно и основательно. Но теперь я бы не хотел и близко подпускать к ребятам этого удачливого и бесцеремонного самбиста. Чему он будет учить? Побеждать жизнь бицепсами? Перекидывать через себя?..
— Сейчас, Катя, рано об этом говорить. Весна, конец года. И вообще...
— Дай мне свой телефон, если есть. Мало ли что? Скажи, я запомню.
— Семьдесят семь — двадцать один — тринадцать. Коммунальный. Можно звонить в любое время, я засыпаю поздно.
— Подловили вы меня, голубчики молодожены, — сказал шофер, притормаживая невдалеке от Катиного дома.
