Но ведь Андрей два месяца был с Диной, и если бы я тогда не поймала его на вранье — он, возможно, так и продолжал бы морочить мне голову?
Гоню от себя эти мысли, потому что, как бы там ни было, дала обещание больше никогда не возвращаться к прошлому и не вспоминать обиды, которые все равно уже ничего не решают, но могут все испортить.
— Андрей, не кричи, пожалуйста, — потираю свои озябшие плечи. — Ты меня немного пугаешь. И, если не против, может поедем ко мне и спокойно обо всем поговорим?
Он же должен видеть, что я замерзла.
И что ругаться на людях — себя не уважать.
— К тебе?! Да пошла ты на хуй! — Тычет пальцем в сторону ресторана. — Вот на тот!
Садиться в машину.
И уезжает.
Я пытаюсь как-то переварить произошедшее и одновременно не замерзнуть, хотя каблуки уже вовсю отстукивают морзянку по тротуарной плитке.
Он меня послал?
Снова?
Какая-то совершенно охреневшая от происходящего часть меня прикладывает ладонь ко лбу и предлагает на этом закончить все, что связано с Андреем Мартыновым.
Мне даже почти хочется с ней согласиться, если бы не это дурацкое чувство вины, которое разъедает воспоминания о том, что Март обещал больше никогда меня не посылать, но не сдержал слово.
Получается, что во всем виновата я сама.
Получается, что все мои чертовы принципы, с которыми я несла себя, словно королева Англии, ничего не стоят. И что я, вся такая хорошая и славная девочка, мало того, что обманула маму, так еще и полезла в трусы к женатому мужику, пока встречалась с другим — свободным, умным и красивым.
Только немножко истеричным.
Но, может, это те права на эмоции, которые мужчины всего мира отстаивают вместе с правом на равное участие в опеке над ребенком? Все-таки Андрей прогрессивный мужчина, мало ли что у него на уме.
Я нервно посмеиваюсь, дрожащими пальцами достаю телефон и быстро ввожу запрос в навигатор такси. Заодно мысленно скрещиваю пальцы, чтобы Бармаглот со своей новой «Заей» не вышли из ресторана до того, как отсюда исчезну я. Даже сейчас неприятно вспоминать ту его усмешку и сообщение. А если увидит, что я тут вся такая несчастная и в замерзших соплях — это будет мой личный «Оскар» в номинации «Провал года».
К счастью, сегодня мой ангел-хранитель трезвый и на работе, так что такси приезжает почти сразу, и я успеваю нырнуть в салон буквально за секунду до того, как в дверях ресторана появляется Бармаглот. Я нарочно отворачиваюсь, чтобы не смотреть и не знать, возьмет ли он ее за руку, как делал это со мной, когда вел до машины, поднимет ли воротник пальто, как делал со мной, ругая, что я забыла шарф.
Наденет ли варежки, как…
Вздыхаю и мысленно кручу пальцем у виска.
Вряд ли она носит варежки.
Потому что это у меня дурные принципы — порвать жопу, но доказать миру, что я имею право быть такой, какой хочу, носить то, что хочу, красить волосы в розовый цвет и когда-нибудь наконец скопить денег на свою кондитерскую.
Я на всякий случай достаю телефон и проверяю сообщения.
Маловероятно, что после такого скандала Андрей напишет вот так сразу, но вдруг?
Не то, чтобы мне больно от всего этого.
Я просто не знаю, что чувствую.
Обиду из-за того, что все вскрылось вот так?
Раздражение, что Андрей не смог сдержаться?
Злость, что снова наплевал на меня и даже не подумал о том, что я одета не по погоде?
Домой приезжаю с тяжелой головой, прусь в душ и только потом понимаю, что забралась в него прямо в белье. Щеткой соскребаю с кожи весь этот дурной день, наношу лавандовый мист и забираюсь под одеяло.
От Андрея — ни слова, ни звонка.
Хочется написать ему какую-нибудь хрень, вроде: «Знаешь, благодаря тебе я узнала, что мои туфли способны примерзать к асфальту».
Но боюсь увидеть, что сообщение не доставлено.
Поэтому, собравшись с силами, пишу Танян: «SOS!!! Нужно вино, конфеты и хороший плейлист, или буду трезвая подпевать под «Шальную императрицу»!»
Танян, как мой верный маленький оруженосец, откликается мгновенно: «В семь утра у тебя. Или все НАСТОЛЬКО плохо?!!!»
Я смотрю на часы, ловлю себя на том, что зеваю и пишу: «До утра доживу, сестра».
Прячу телефон под подушку, закрываю глаза и обещаю себе, что завтра обязательно найду выход из этой дурной ситуации.
— Ты реально что ли связалась с Миллером? Серьезно? — Танян разливает по чашкам остатки шампанского из второй бутылки, и мы чокаемся, молча запивая всю ту хрень, которая называется «душевные страдания брошенки». — Слушай, Алиска, он же… старый.
Она морщит нос, как будто у Миллера здоровенное пузо, ладони как вареники и вся та хрень, которая делает мужчину похожим на гриб.
— Алиска, ну ему сорок же, — продолжает высказывать свои аргументы, когда я мотаю головой, заедая глоток шипучего алкоголя сладкой конфетой. — Это очень стремно, знаешь? Еще и жена его…
Она так кивает, что я сразу понимаю — речь идет о той встрече в магазине.
