– Да, но… – Я вспоминаю, как, глядя на свое отражение в зеркале, поняла, что что-то со мной не то, не так, еще до того, как случилась первая задержка. Черты лица стали нежнее, бедра округлились, грудь выросла, но главное глаза – взгляд стал иным. Все те же серые радужки, все те же ресницы, все те же веки, но суть всего этого иная – глаза словно начали излучать свет и тепло.
– А что отец?
– Ты что! Отец бы сразу меня убил!
– О нраве твоего батюшки я знаю, но спрашиваю сейчас не о нем.
Опускаю глаза. Что сказать? Правду.
– Я с того дня не видела его. Если не считать случайно запримеченную на улице спину или услышанный вдалеке смех, голос…
– Понятно. Но ты не должна проходить через все это в одиночку. Сегодня же найди этого засранца и все выложи ему как на духу. Пусть учится «саночки возить», коль ума хватило «покататься».
– Может, лучше…
– Даже думать о подобном не смей! – Прокоповна уже месяц не поднималась с кровати, ей было сложно сидеть, не то что ходить, и вдруг практически вскочила, но тут же вновь легла. – Дети – это дар Божий, пусть таким образом, но дар. Его нужно принять и поблагодарить. Знаешь, сколько женщин поменялись бы с тобой местами, даже душу продали бы за счастье стать матерью?
Молчу, тихо глотая слезы.
– И прекращай реветь. Ребенку это пользы не принесет. Поздно лить слезы, когда дело сделано.
Всхлипываю.
– Сомневаюсь, что ребенок будет. Меня родители убьют.
– Да, они это могут. Но знаешь, не так ведь страшен черт, как его малюют. В конце концов, твоя мать – мать. А какой отец не мечтает стать прекрасным дедом? Тем более у них еще уйма времени, чтоб принять, обмозговать, ужиться с этой новостью. Это сразу шок, а спустя месяцы – радость. Ты ведь не отняла жизнь, ты подаришь этому миру замечательного малыша, разве это плохо?
Все, что терзало меня два месяца, вдруг испарилось. Шакалы-сомнения, змеи-отчаяния, коршуны-неуверенности отступили.
– Прокоповна… – Слезы я уже не держу, а бежевую рубаху Прокоповны даже не пытаюсь спасти от ручьев, хлынувших из глаз. Висну на шее у обессиленной бабушки и благодарю весь белый свет, и не только за то, что он подарил мне ее много лет тому назад.
Няня отвечает на мои объятия, но руки ее не такие крепкие, как несколько лет назад. Я практически не чувствую тепла ее вечно горячих ладоней. Старческие руки быстро скользят по моей спине и обретают покой на белоснежных простынях.
