Ваня попрощался с Олесей и побежал в сторону трансоли.
* * *
Первое время у Ивана было легко на душе, потому что, как он сам он просто поговорил с Дашей. «Какая же она умная, — думал он порой. — Тогда летом просила меня остаться хотя бы на неделю. Если бы я остался, я бы уже не смог от неё уехать до самого конца лета, и она, должно быть, это понимала. А просить меня остаться на большее время было почти невозможно тогда. А почему я встречался с Мариной? Да будь я тысячу раз проклят потому, что не бросил её вовремя и не обратил внимание на лучшую девушку на земле, на Дашу…» Он злился и на Марину за то, что она раньше его не бросила. Вот Даша в розовой ветровке подходит к штабу. Сколько раз он видел её в тот июль, сколько времени он потерял, сколько времени могло бы быть у них!
Ваня не мог даже подумать плохого о принцессе, он боготворил её.
Вскоре его снова охватили боль и страх. Раньше в нём хотя бы жила надежда, а теперь Дарья всё высказала ему. Порой он не мог заснуть, мысли рвались к ней сами собой, а из глаз текли слёзы.
Закончился март. Ивану становилось порой так плохо, что он решал не идти на работу, хотя в другое время любая деятельность ему помогала бы отвлечься от грустных мыслей. Ему было наплевать на всё. Временами он работал на изучении магии огня за тридцать золотых в неделю. В былое время ему этого бы не хватало, но Ваня не мог ни нормально есть, ни выбирать себе одежду или какие-то другие вещи, так что денег было достаточно.
И вот, когда Иван второй день в начале апреля не появился у себя на новой работе, к нему пришёл его лучший друг.
— Здравствуй, Виктор, — поприветствовал его Ваня.
— Привет, дружок, мне сказали, что ты на работу не ходишь. Вижу, совсем раскис. Нельзя из-за неё такое с собой творить, пора её забыть!
— Не могу! — Иван схватился за голову.
— Послушай, тут нам в гвардии выдавали по портрету, я парочку попросил. Там изображена королевская семья. Я один дочке взял — она патриотка у меня — и один тебе: там принцесса есть.
И Виктор достал портрет королевской семьи, на которой были изображены мужчина и женщина лет пятидесяти, и их дочь, рыжеволосая принцесса, которой на изображении не дашь и больше двадцати четырёх, со сверкающим взглядом и полуулыбкой на губах. Она стояла между ними на фоне красного полотна королевских стен. Ваня взял рамочку с изображением, взглянул на Дашу и отложил в сторону.
— Видишь, — сказал Виктор, — теперь Даша уже больше не скрывает, кто её родители, и вся страна знает, что существует принцесса.
— А что ты думаешь насчёт того, есть ли у неё кто-то?
— Да я заметку в газете видел. Некий журналист Чамосский брал у неё интервью.
— У Даши?!
— Да. Так вот, там был вопрос, есть ли у неё жених, и из каких он слоёв. Она сказала, что есть и от высших слоёв общества.
— Да уж, у меня теперь один путь к ней!
— Неужто он есть?
— Да, есть один. Уехать в Керилан, стать императором, завоевать Борсию, и лишь тогда я бы смог быть выше её по чину, и она обратила бы на меня внимание. Но я бы не сразу себя выдал. Лишь если мы с ней были бы женаты, и она безумно бы меня любила!
— Да уж. Но тогда ты бы должен был предать родную страну, а родина, как мне всегда казалось, для тебя не пустой звук.
— Да, — Иван улёгся на живот, глядя прямо перед собой, — но любовь к ней сильнее всего.
— Знаешь,
— Да, но я не могу этого сделать!
— И почему же?
— Мне не хватит сейчас сил, я измождён болью и страданиями от безответной любви к ней. Даже без возможности видеть её и общаться с ней.
Когда была надежда быть с ней, когда он приближался к ней, то казалось, что в мире нет абсолютно ничего невозможного, и всё это в его руках, если цель — она, если она — его девушка. Этого, точно могущественного источника богов, он больше не чувствовал.
— Что же ты будешь делать? — спросил Виктор.
— Не знаю. Пытаться забыть.
Они немного посидели, попили чай.
— Кстати, у моей старшей дочери сегодня свадьба.
— Счастья ей.
Когда друг ушёл, Ваня вырезал фотографию Даши и вставил её в рамочку в форме сердца, которую им выдавали тем самым летом.
Этой ночью Иван плакал и не мог заснуть. Он взглянул на изображение принцессы, и в сердце что-то защемило. Это чувство выражалось не просто словами «не надо было уезжать», а чем-то необъятным. Ваня хотел начать сначала, но историю своей жизни он мог только оборвать, как, по его мнению, он и сделал тогда в тот проклятый день, третьего августа прошлого года…
Он кинул в угол фотографию и подошёл к окну. Он всегда подходил к нему ночью, когда ему казалось, что жизнь не справедлива к нему, и смотрел в вдаль, на небо и звёзды.
