Тибетцы и до какой-то степени лю си, матриархальный народ, живущий на территории Юннина, за много десятилетий, а то и столетий выработали у себя довольно стойкий иммунитет к сифилису. Больные переносили его в достаточно легкой форме, и даже на третьей стадии он действовал на них менее разрушительно, чем на представителей других народов. На прочие нации, в особенности на европейцев, мягкость тибетской разновидности сифилиса не распространялась — европейцев, заражавшихся от тибетцев, эта болезнь одолевала с такой силой, что без неотложного лечения конец наступал в среднем месяца через три.
Распространение сифилиса и гонореи в Тибете и Юннине заметно влияет на уровень рождаемости в этих краях. Население Тибета определенно сокращается, а в Юннине дети страдают от кератита, вызванного врожденным сифилисом. Тибетское правительство давно озабочено этой проблемой и даже собиралось внедрить план всеобщего лечения от венерических болезней, однако акция подобного масштаба оказалась ему не под силу. Эта колоссальная, ужасная беда усугубляется легкомыслием и полнейшим равнодушием больных. Заразившись сифилисом, они беспечно считают, что ничего хуже простуды с ними случиться не может, а поскольку первая стадия сифилиса действительно напоминает начало простуды или гриппа, эти невежественные люди убеждены, что поставили себе верный диагноз. Являясь ко мне за лечением, они всегда говорили, что простудились и что беспокоиться тут точно не о чем. Новость, что больны они вовсе не простудой, неизменно повергала их в шок. Помню, как ко мне пришел один зажиточный тибетец, имевший явные симптомы этой неприятной болезни. Услышав от меня правду, он пришел в ужас.
— Нет, не может быть! — воскликнул он. — Это простуда, не более того.
— И как же вы ее подхватили? — спросил я.
— Простудился во время верховой езды, — ответил он.
— Что ж, — заметил я, — видимо, вам попалась неудачная лошадь.
Пациенты шли сплошной чередой — тибетцы, лю си, иногда представители других народов. Но я не припоминаю, чтобы хоть один наси пришел ко мне лечиться от сифилиса или гонореи. Как я уже говорил, тибетский сифилис щадил его носителей, так что для излечения обычно требовались всего два-три укола, но в большинстве случаев лечение оказывалось неблагодарной, безнадежной задачей, поскольку пару-тройку недель спустя пациенты возвращались, заразившись заново. По большей части это был сизифов труд, и я, признаюсь, порядочно от него устал.
Так протекали мои приемные дни. Больные приходили непрерывно, день за днем, год за годом. Сталкивался я и с другими болезнями и прикладывал все возможные усилия, чтобы определить их и помочь пациентам. Несколько раз меня даже пытались вызывать на трудные роды, но за эту грань я никогда не переступал, поскольку никакого опыта в подобных вещах у меня не было. Я всегда старался соблюдать максимальную осторожность, и если бы хоть один из моих пациентов умер, мне наверняка было бы не сносить головы.
Благодаря врачебной практике я не только завел множество новых знакомств, но и приобрел некоторое количество замечательных, верных друзей. За услуги и лекарства я никогда не брал ни цента, однако порой люди все же приносили несколько яиц или горшочек меда, и отказываться от этих незамысловатых подарков было непросто. Помню, однажды я не хотел брать у старушки яйца, которые она мне совала, чем вызвал ее возмущение.
— Почему не хочешь? — пронзительно заверещала она. — Яйца свежие, хорошие. Я тебе не дрянь какую— то даю.
Что я мог на это ответить?
Однако не все в моей практике шло гладко, поскольку хитроумные торговцы и лавочники Лицзяна вели непрерывную охоту на мои запасы лекарств. Некоторые из них были со мной обезоруживающе честны. Они говорили:
— Ты получаешь запасы из Американского Красного Креста (впоследствии это был Международный Красный Крест) совершенно бесплатно и бесплатно их выдаешь. Лекарства эти хорошие, ценные и стоят на черном рынке больших денег. Отчего бы тебе не продать нам хотя бы половину? Никто об этом не узнает. Мы хорошо заплатим, а приличная сумма в твердой валюте тебе не помешает. — После этих слов они потирали руки в предвкушении сделки.
Я не злился на них, не пытался выставить за дверь. Китайским этикетом я владел на уровне, для иностранца практически идеальном. Не помню в точности, что именно я им отвечал, но наверняка я бесконечно вежливо и в то же время твердо давал понять, что расстаться с лекарствами у меня нет никакой возможности.
