При всем желании Лестрейд не мог заподозрить ничего худшего, чем обычное карточное мошенничество. Но и эти домыслы сводились на нет благородным намерением Монморанси помочь случайному знакомому. Правда, любитель скачек в клетчатом костюме все же был неподходящей компанией для аристократа. Однако, как впоследствии объяснял мне Лестрейд, эти приятельские отношения не казались ему более странными, чем общение знаменитого маркиза Куинсберри с сомнительного вида завсегдатаями ипподромов и курительных салонов. Детектив уже решил из чистого любопытства последовать за Монморанси, когда раздался звонок, вызывающий его в номер Вэленса.
Согласно отчету, хранящемуся в бумагах Холмса, дальше события развивались стремительно. Маркиз Монморанси в точности выполнил свое обещание. Он приказал кебмену ждать его на улице, а сам вошел в магазин Ренье и сердечно поприветствовал ювелира. Затем маркиз выписал чек, забрал ожерелье и вернулся в отель «Чаринг-Кросс». Там он встретился со своим приятелем, и они вместе попросили портье выяснить, не сможет ли Вэленс спуститься в холл. Портье сообщил, что мистер Вэленс скоро появится, но был бы признателен, если бы джентльмены согласились подождать минут десять, пока он переоденется к обеду.
Когда означенное время истекло, эти двое обязали коридорного проводить их к номеру Вэленса. Мальчик постучал в дверь и получил разрешение войти. Оказавшись в апартаментах, маркиз Монморанси и его друг с удивлением обнаружили, что Вэленс был не один. Рядом с ним стоял сухощавый дежурный по курительной комнате, которого в шутку прозвали «пьяным дворецким» — уж больно мрачное у него было лицо. К удивлению вошедших, Джеймс Лестер Вэленс, золотодобытчик и строитель железных дорог, внезапно утратил свой австралийский акцент и заговорил как чистокровный англичанин — четко и отрывисто.
— Заприте, пожалуйста, дверь, Лестрейд, — решительно распорядился он.
Худой как скелет служащий прошел мимо замерших от удивления приятелей и выполнил приказание.
— Никакая предосторожность не будет лишней, когда имеешь дело с такими ценностями, — объяснил Вэленс маркизу и его спутнику.
Эти слова, казалось, немного успокоили их.
— Ожерелье у вас? — приподняв брови, спросил предприниматель у Монморанси.
Щеголеватый аристократ вытащил из кармана кожаный футляр и передал его австралийцу:
— Тысяча восемьсот фунтов, сэр.
Вэленс кивнул, раскрыл футляр и кончиками пальцев поднял с бархатной подкладки переливающееся огнями украшение.
— Великолепно, — тихо произнес он. — Просто потрясающе. Ну, не тысяча восемьсот фунтов, конечно, но, предположим, не меньше восемнадцати, правильно?
Любитель скачек, казалось, готов был наброситься на Вэленса, но Монморанси успокаивающе положил ему руку на плечо и улыбнулся шутке австралийца:
— Спешу заверить вас, сэр, что у меня в кармане лежит квитанция от мсье Ренье, в которой указана сумма в одну тысячу восемьсот фунтов.
— Ничуть в этом не сомневаюсь, — любезно ответил Вэленс. — Как и в том, что в другом месте у вас хранится квитанция на восемнадцать фунтов — или несколько иную сумму — на покупку ожерелья из стекла, точную копию бриллиантового. Настоящие алмазы при ярком свете так не сверкают, они начинают искриться в полумраке.
Монморанси удивленно посмотрел на него:
— Значит, меня обманули точно так же, как и вас, сэр.
— Вы совершенно правы, хотя вас обманули несколько иначе, чем вы себе представляете.
— Хотел бы я переговорить с этим Ренье!
— У вас есть такая возможность. Мистер Ренье, прошу вас!
Дверь, ведущая в ванную, открылась, и оттуда появился ювелир.
— Сожалею, что заставил вас ждать, — обратился Вэленс к Монморанси, — но для меня было очень важно, чтобы мистер Ренье успел присоединиться к нашей компании. — Он повернулся к ювелиру. — Будьте так добры, сэр, повторите этим двум джентльменам то, что уже рассказали Лестрейду и мне.
Тот откашлялся.
— Некоторое время назад вы зашли ко мне, мистер Холмс… — начал он.
— Холмс?
Австралиец сорвал с лица жесткую колючую бороду, вздрогнув от неприятного ощущения, и под ней оказались знакомые орлиные черты.
— Хотя в юности я подавал надежды на театральном поприще, участвовал в труппе Сазонова и даже сыграл Горацио на лондонской сцене, — заметил он, поморщившись, — но так и не овладел искусством избавляться от бороды безболезненно.
Затем Холмс снял с головы всклокоченный черный парик и отложил его в сторону.
— А теперь, мистер Бенсон, — продолжил он, — не обессудьте, но я не могу называть вас маркизом Монморанси без некоторой иронии. Правда, не сказал бы, что имя Хью Монтгомери подходит вам больше. Давайте все же послушаем мистера Ренье. Прошу прощения, сэр.
Ювелир начал рассказ заново:
