Фотограф ей тоже не понравился. Невзрачный дядька с неряшливой бородой. И взгляд у него нехороший. Смотрит, словно на чемодан без ручки, а то и вовсе мимо. Бррр…
Одежду ей все-таки дали. Какое-то платье, у которого сразу не поймешь, где верх, где низ. Кое-как напялив, Серафима уставилась на себя в зеркало и сначала даже не поняла, кто перед ней стоит. То ли проститутка, то ли корова, на которую надели седло. Сидело платье хорошо, но со всем остальным – веснушчатым, блестящим от пота испуганным лицом, косичками за ушами и загоревшими до локтя руками – не смотрелось совершенно. Даже фотограф Роман усмехнулся, когда ее увидел. Серафима уже хотела сбросить с себя это позорище, но тут явилась анемичная девица, взяла Серафиму за руку, привела в замызганную каморку, усадила на стул и велела закрыть глаза.
Сначала Серафима решила, что ни за что не закроет. Мало ли что с ней собираются сделать? Но девица расплела ее коски, стала расчёсывать волосы, мурлыкая себе под нос, и постепенно Серафима расслабилась. Все равно семи смертям не бывать, а одной не миновать. На этой мысли она закрыла глаза и стала думать о соседе.
Мысли эти так ее увлекли, что очнулась она, только когда девица стала чем-то мягким водить по векам. Серафима заморгала, хотела посмотреть, что там с ней происходит, но девица шикнула, и пришлось сидеть с закрытыми глазами еще минут десять. Наконец ей объявили, что макияж готов.
Серафима открыла глаза и от неожиданности встала.
В зеркале отражалась совершенно незнакомая девушка. Ну просто ничего общего с ней самой.
Ни волосы, ни лицо абсолютно не были похожи на те, что она привыкла видеть каждый день. Это было так удивительно, что Серафима почувствовала себя нехорошо. Как такое можно было из нее сделать? Ведь она точно знает: не бывает на свете никаких чудес. Она даже хотела спросить у анемичной девицы, но оказалось, что голос куда-то пропал, из горла вырвался невнятный сип. Девица, конечно, ничего не поняла и быстро смылась.
Серафима осталась стоять столбом перед зеркалом.
К жизни ее вернул сердитый голос Романа, призывавший немедленно явиться в студию, чтобы начать работу.
То, что фотограф называл работой, для Серафимы было сплошной маятой и мучением, каких не видывал свет. Она-то думала, что сядет и будет сидеть, а фотограф – бегать вокруг и щелкать. Подобное она видела в кино. Оказалось, что ей постоянно нужно что-то вытворять: руками, головой и всем телом. А еще делать «правильные» глаза, убрать осиновый кол из спины, снять зажим с рук и коровье выражение с «морды лица». Роман так и сказал – с «морды лица». Серафима чуть не плакала уже, но держалась. Отступать-то было некуда.
Через пять часов кошмар на улице Вязов закончился, и Роман, даже не попрощавшись, куда-то испарился. Серафима подождала немного. Все-таки невежливо было уходить, не сказав «спасибо», но студия опустела.
В той же каморке, постоянно оглядываясь, она стащила с себя невиданное платье, кое-как натянула свои шмотки, на полусогнутых добралась до дома и свалилась в изнеможении.
Больше никто и никогда не заставит ее пережить такие мучения!
Засыпая в тот день, Серафима, неизвестно почему, вдруг вспомнила недавний разговор с Михаилом. Она рассказывала ему, как очутилась в доме Верстовского. Не все, конечно. Про Дениса и украденный у нее дом говорить не стала. Зачем? Жалость вызвать? Или, наоборот, мысль о том, что такой дуры свет не видывал?
Михаил внимательно слушал, а потом вдруг спросил вовсе не о том:
– А тебе никогда не приходило в голову, что Верстовскому что-то от тебя надо?
– Ну конечно. Ему помощница нужна.
– Да я не об этом. Не знаю, но мне кажется, что он тебя использует в каких-то своих целях.
– Ну в каких целях меня можно использовать, Миш? Чем я могу ему пригодиться, кроме как за огородом ухаживать, в лаборатории помогать и компанию от скуки составлять? Ну еще… он же меня учит.
– А зачем он тебя учит? Ты собираешься стать парфюмером?
– А если и собираюсь, то что?
– Не обижайся, Сима, но для этого надо диплом получить. Самоучек у нас вряд ли берут в серьезные компании. А духи на коленке не делают. Если это не контрафакт, разумеется.
– Ты думаешь, он хочет пристроить меня к криминальному бизнесу? Да ты что, Миш! Этого быть не может!
– Уверена?
– Ну… я не думала о таком варианте, но никогда ни единого слова о подобных вещах от него не слышала. И даже темы такой не было. К нему же никто не приходит.
– А для чего тогда он тебя так упорно натаскивает?
– Ему просто нравится учить. Передавать, так сказать, свой богатый опыт.
Княжич посмотрел на нее и ничего не сказал. «Не поверил», – поняла Серафима и вдруг задумалась. А в самом деле, для чего она нужна Верстовскому? Сорняки дергать и грядки полоть? Ну и не заставлял бы ее тогда талдычить химические формулы. Зачем он с ней возится?
– Не похож твой Верстовский на альтруиста. И на человека, изнывающего от скуки, тоже. У меня такой впечатление, что он тебя к чему-то готовит.
– Да к чему?
– Не имею понятия.
– Ну так зачем ты меня настраиваешь против него?
