— В Киеве, да под замком. Отсушит Господь руки тамошнему Федору!.. Вместе с Олгердом твоим... А вернется, кто ему о бедах паствы его литовской расскажет?
— Думаешь, вернется?
— Обязательно!
«Ну и воспитание! Каков же этот владыка Алексий, взглянуть бы...»
Совсем не так умеренно восприняли кончину Ивана Красного в Вильне. Олгерд насторожился, изготовился. Раз головы не стало, значит, новая свара за ярлык, обиды, раздоры и драки. Тут обязательно можно (более того — нужно!) урвать себе хаарроший кусок! Главное — не упустить удобный момент. Кого надо — поддержать, кого надо — обмануть, а кого и стукнуть. Кого поддерживать, обрисовалось уже давно, и немалая роль в том принадлежала новой жене, так взявшей чем-то за сердце немолодого уже повелителя Литвы. Тверь должна была по всем прикидкам Олгерда выйти теперь на главную роль, взамен Москвы с ее малолетним князем. На стороне Твери была масса аргументов, казавшихся Олгерду неубиенными.
Но... »Человек предполагает, а Бог располагает», потом: «Бодливой корове Бог рогов не дает», потом... да мало ли на Руси пословиц...
Осенью того же 59-го года, чуть позже вестей из Москвы, сторонкой, до Бобровки дошла весть, что в Мальборке скончался Великий магистр Ордена Крестоносцев Генрих фон Арфберг. А должность его унаследовал какой-то Винрих фон Книпроде.
Ни Бобер, ни Дмитрий не придали сначала этому значения — подумаешь! — и как оказалось — зря. Вначале их удивило, как заволновались князья: Олгерд, Кейстут, Кориат. А за ними и Любарт. Кориата срочно отправили в Мальборк. Он вернулся слишком быстро, не сумев добиться у нового Магистра ничего, что бы внушило хоть какую-то надежду на продолжение прежних отношений.
Новый магистр был высокомерен, груб, шуток не понимал, вина не пил, а Кориату при встрече прямо заявил, что договор прежнего Магистра с Литвой не отражает теперешних интересов Ордена, что он отдал под власть Литвы, страны, практически, еще языческой, несколько мест проживания слуг Христовых, и что язычники там их нещадно притесняют.
Как ни старался Кориат доказать, что христианам в Литве живется вовсе не плохо, нисколько не хуже, чем язычникам, убедить Винриха, имевшего факты и приводившего их много, даже иногда не к месту, не мог, да и сам он знал, что Олгерд, обожавший своего Перкунаса, а особенно Кейстут, не пожелавший креститься даже формально, терпеть не могли христиан и при любом удобном случае прибегали по отношению к ним к самым жестоким мерам, вплоть до пыток и казней. «Какого черта цепляются они за своего Перкунаса?! — часто, а во время этого посольства почти непрерывно думал Кориат, — ведь прими Олгерд христианскую веру, вся Русь была бы уже под его рукой! Тогда бы Орден вообще не пикнул, а тут...»
Он рассыпался в уверениях, что князья литовские ничего не имеют против христиан, что если что-то и есть подобное высказанному Grossmeister'ом Винрихом, то это самоуправство наместников, и они будут наказаны очень строго.
На что Винрих отрезал:
— Если гонения на христиан не прекратятся, Орден сумеет защитить смиренных слуг Христовых.
— Но ведь на наших землях практически нет католиков. Значит ли это, что слова Grossmeister'а относятся и к православным? — не удержался съязвить Кориат.
— Христианин, если он даже заблуждается в толковании святой веры, есть христианин, так как почитает Иисуса, а не деревянное чучело! — возвысил голос Магистр.
«Те-те-те! Что бы сказал на это папа римский?! — но Кориату было не до богословских споров, его придавила главная мысль: то есть, любая провокация — и Орден пойдет!» — и Кориат молча поклонился. Говорить больше было не о чем.
Когда он рассказал все это Олгерду, тот пристукнул тихонько ладонью по столу:
— Значит, война! Ну что ж... Давненько никто их не щипал, тупорылых, набрались, видно, сил. Да ведь и мы сложа руки не сидели.
— С кем пойдешь? У них сил много будет.
— Много — не много, точно будем знать, когда соберут. А мы... Ну, Кейстут, конечно, его сыновья. Мои кое-кто. Ты сколько сможешь выставить к весне?
— Я?!!
— Ну не я же, о себе я сам знаю.
— Пять тысяч максимум. Но ты меня-то зачем?
— Думаешь, коль ты им «друг», опять в сторонке отсидеться? А расколошматят нас? Вряд ли тогда и Новогрудок пощадят.
— Расколошматят, нет ли, но мириться-то кто с ними будет?
— А я тебя и не возьму. У тебя что, воевод добрых нет?
— А-а-а... Найдутся, конечно.
— Только пять тысяч маловато. Там ведь у сына твоего есть еще полк.
— У сына?! У какого?
— У Дмитрия.
«Вспомнил! С чего бы это?» — Кориат был несколько ошарашен:
— Но ведь он пока... вроде еще... у Любарта в подручных, с дедом...
— Видишь ли, Любарт как нарочно перессорился с поляками. А может, это происки Ордена... словом, весной он вряд ли сможет.
— Что ж мне, выпрашивать у него Бобров полк? Он ведь у него лучший, и если на поляков... он без него как без рук.
