— И с каждым часом все скромнее, — хмыкает Юли.
— Что такое? — не понимает Любарт.
— Разнежился наш отец Ипат, как кот на завалинке. Одно повторяет: живи — не хочу!
— Интересно! Так зовите его. Тайные разговоры закончены. А, брат? Или для сына еще какую-нибудь пакость приберег?
— Нет, — смеется Кориат, — давай монаха! А ты, Юли, себе и ему места приготовь, да садись.
Скоро появляется монах, останавливается в дверях, крестится на иконы, поворачивается к присутствующим, крестит их, рокоча:
— Мир вам, чада мои возлюбленные! Здравы будьте, дорогие гости! Ра-ад, рад видеть вас, храбрецы-удальцы, в нашем пристанище скромном!
Из-под рясы выпирает чудовищных размеров живот, голова напрямую срослась с плечами, а на гладком лице, словно насовсем, застыла блаженная полуулыбка несказанного довольства.
— Господи помилуй, отец Ипат! — в один голос чуть не вскрикивают оба князя. — Эк тебя разнесло, не узнать!
Лицо монаха расплывается шире:
— Доволен! Много житием своим доволен, отцы-князья! Весь век бы так и жил, аки птица небесная, плоды земные, щедро княгинюшкой даруемые, потреблял.
— Ну, на птицу-то ты, отче, теперь не совсем... — мнется Любарт (Юли фыркает, и весь стол давится смехом), — с таким чревом как в седло взлетаешь? Или отроки возносят?
Монах пропускает насмешки мимо ушей:
— Нужда заставит — взлетим. Куцы хошь... В случае чего еще и мечом пару раз успеем махнуть, или чревом сим грешным, необъятным княгиню с детишками, а то и самого князя от клинка немецкого прикрыть.
— Ну проходи, проходи, садись, — любуется им Кориат, а Люба с радостью отмечает себе: не стало в его взгляде ни печали, ни усталости.
— А почему от немецкого? — с некоторой тревогой спрашивает Любарт. Монах подходит, садится, хищно оглядывает стол, видит своего кабанчика, лыбится еще шире:
— Дыть можно и от польского, можно и от татарского... правда, у них сабли, но... — он недоуменно смотрит на Юли, помоги, мол, с едой-то, но не получив от нее помощи, отрубает у кабана заднюю ногу, сгребает на свою миску, наливает из кувшина и, перед тем как приложиться, заканчивает, — ...но люди кругом болтают, что ныне с Орденом война на носу.
Люба и Юли фыркают в рукав, Дмитрий подносит руку к усам, отворачивается, а Любарт с Кориатом с негодованием смотрят друг на друга.
— Твои или мои? Я за своих ручаюсь, — хмурится Любарт.
— Твои... мои... — отмахивается Кориат, — отец Ипат, а кто же болтает?
— Да бабы на подворье давно все уши прожужжали, когда да когда на немца... А уж коли бабы разузнали, значит, дело верное.
Дмитрий не выдерживает, заходится: хы-ы-ы!!.. Князья теперь уже ошалело-весело переглядываются и начинают хохотать как сумасшедшие. Монах какое-то мгновение недоумевает, но поняв, остается серьезным и начинает невозмутимо терзать кабанью ногу, то и дело прихлебывая из кружки. А когда князья чуть поуспокоились, Дмитрий спохватывается:
— Ешьте, гости, а то можете не успеть!
На что в полной тишине опять же совершенно невозмутимо отец Ипат ответствует:
— И оченно даже запросто!
Сразу после отъезда князей Дмитрий поднял на ноги весь Бобровский удел. Начали готовить оружие, снаряжение.
Когда Бобер вернулся, и ему рассказали, он чуть прикусил нижнюю губу и сказал только:
— Доспех надо ладить. Крепкий доспех.
И Бобровка стала ладить доспех.
Весна 1360 года выдалась холодной, сопливой и долгой. До самого конца марта держались нешуточные морозы. В апреле поотпустило, но реки надувались медленно, лед был прочен, редко где по реке можно было увидеть промоину, вода сверх льда натекала лишь от оттаявших берегов. Днем солнышко пригревало, на полях снег чернел, дырявился, понемногу исчезал, в лесу же даже в апреле все оставалось как в феврале и не собиралось как будто меняться.
Половодье хлынуло только в середине апреля, вода залила громадные пространства. Множество сел и починков на Волыни, какие по завалинке, а какие и по окна, утонули в полой воде.
Уж на что Бобровка стояла высоко, а и в ней некоторые дома достало, — хозяева поспешно потащили все из погребов на чердаки, не говоря уже о том, что всю ее окружило и отрезало от остального мира невиданное половодье, и Бобер с Дмитрием остались на своем островке в полном неведении относительно и друзей, и врагов. Впрочем, и друзья, и врага были в таком же положении, так что тревожиться особенно не приходилось, надо было ждать. Ждать и готовиться. Ясно было, что рыцари не тронутся, пока не просохнут дороги и не появятся переправы, их мощное вооружение требовало хороших путей и крепких мостов.
Как могли, Бобер с Дмитрием подготовились. Кони, оружие, доспех. Арбалетов оказалось маловато. Вернее, арбалеты-то были, арбалетчиков не было. Сотня едва-едва набралась. Никого больше не мог Дмитрий заставить переучиваться с лука на самострел.
Отлынивали кто как мог: одни доказывали, что из лука стрельнут не хуже, другие — что невозможно везти с собой в атаку эту громоздкую штуковину, третьи просто плохо стреляли и бросали, оглядываясь на такой привычный, легкий и удобный лук.
