— Выходим, как бились: Михаил, ты левый фланг, ты вместо деда. Вингольд — правый, я в центре. Сильно не растягивайтесь, чуть что — ко мне плотней, а то растеряемся. Корноух, ведешь арбалетчиков сразу, вместе с Михаилом и разворачиваешься на восток. Охранишь нам тыл. Чтобы ни одна тварь не прорвалась!
— Постараемся, княже.
— По местам! Я дам знак, — и отвернулся к немцам.
По полю всадники ехали уже сплошной беспорядочной толпой. Пыль встала стеной. Слышались крики, хохот, кто-то затянул уже песню...
— Корноух!
— Я, князь.
— Будешь держать дорогу, никуда не уходи. Жди нас здесь, хоть сдохни. Понял?
— Понял. Только вы не очень, я думаю...
— Как получится. Жди!
Толпа победителей вдруг резко поредела, и минут через десять поле опустело.
— Нельзя дать им оторваться, братцы, — вздохнул Дмитрий и последний раз внимательно посмотрел на восток. — Вперед!
Михаилу выезжать было дальше всех, его три сотни пошли первые, галопом. Дмитрий с четырьмя сотнями тронул следом, рысью. Вингольд остался на месте, ожидая, когда развернется центр. Корноух поскакал вслед за Михаилом, растягивая своих арбалетчиков в цепь.
Дмитрий видел: воины сосредоточенны, собранны, уверены, свежи. Не было суеты, бестолочи, накладок.
«Хоррошо! Оччень хоррошо! — Дмитрий сильней и сильней сжимал зубы.
— Ну, ссуки тупорылые! Держись!»
Это действительно получилось хорошо. Потому что были маневр, задумка, бой, как подсказывал Плутархос, а не глупое противостояние «стенка на стенку», где полководцу нечего делать, кроме как посылать в драку все новые и новые резервы и ждать, у кого они быстрее кончатся. И в зависимости от этого либо идти вперед, громить, жечь и грабить, либо уносить ноги.
Ведь Бобер, хотя и не читал Плутархоса, никогда силой силу не ломал и внука к тому приучал. А уж монах со своим Плутархосом и вовсе воспитали...
И вышло все как в сказке, как во сне. Полк развернулся и кинулся в недалеко еще отползшую тучу пыли, в которой никто не подозревал о смерти, накатывавшейся сзади.
Волынцы стали рубить не сопротивлявшихся людей, людей расслабленных, уставших и радостных, одержавших победу, многих уже полупьяных, нагруженных награбленным добром, — то есть полностью небоеспособных.
Первые полегли, так ничего и не сообразив. Потом начался шум, гвалт, но никто еще некоторое время не думал бежать, спасаться, никто не понимал, что происходит.
И только когда уже взвизги, крики и стоны порубанных превратились в жуткий вой, немцы как-то все вдруг ощутили, что сзади навалилась неведомая сила (кто?! Сколько?! Откуда?!!) и немилосердно их уничтожает.
Вот тогда началась паника. Бросая все, рыцари кинулись к своему лагерю.
— Не отставать! — ревели княжеские сотники.
Сам он молчал. Только вертел мечом, как сумасшедший. И к каждому удару пришептывал: «Смотри, дед! Смотри!»
Он знал, что сейчас дед смотрит на него, и дикая, пьяная радость поднималась в груди, будто он воскрешал своего Бобра, будто ждал: вот зарубит еще десяток-другой, и дед воскреснет, спустится к нему «оттуда» и поскачет рядом! Молчаливый, сутулый, большой, как каменный идол на громадном коне...
Когда впереди показался лагерь, Дмитрий уже втянулся в ритм и азарт боя. Хладнокровно отмечал встающее перед глазами: «Быстро устроились. Уже костры, шатры... Где шатры, там должны быть раненые и пленные. Да нет, пленные, пожалуй, еще нет... Велик слишком лагерь... не по зубам. Где тут пленных искать? Как найдешь? Сейчас их еще порознь держат... Завтра разберут, кого куда, а сейчас рано...» — Дмитрий сам себе удивлялся, столь далекие от боя мысли успевали проскакивать. «Кейстута бы поискать! Черта его в таком хаосе разыщешь... Да жив ли?»
Лагерь стоял на возвышении, на месте вчерашнего литовского лагеря, и было хорошо видно, как забегали там, словно тараканы, испуганные людишки. Но обезумевшая лавина уже нависала, накатывалась и, наконец, обрушилась и на костры, и на шатры, и на бестолково суетящихся людей.
Дмитрий успел только кинуть вправо и влево:
— Ко мне ближе! Плотней! Бить по центру, к самому большому шатру! Полк сомкнулся, и это получилось тоже как-то лихо, легко, походя. Дмитрий крикнул всем, кто рядом:
— Кейстута смотрите! Кричите! Пленных взять пару, видом поважней, больше не надо!
Полк клином, как лодка воду разбрызгивая перед собой мечущихся немцев, пошел на шатры. Там кое-кто успел повскакать на коней, схватить оружие. Шатры были полусобраны, целых стояло три: большой, роскошный, и два поменьше, тоже очень богатые. Смяв и порубив выскочивших навстречу два десятка всадников, литвины окружили шатры. В них полетели выхваченные из костров головешки. Покровы вспыхнули, наружу начали выскакивать какие-то без доспехов, их стукали по темечку вязали, кидали на коней.
Во все глотки орали по-литовски:
— Кестутис, сюда!!! Кестутис, отзовись!!!
