— Почему? Ты что, очумел?
— Послушай старого кобеля! Не с нашим рылом по княжеским любовницам шастать! Вдруг отец узнает, что тогда? Думал? А если она нарочно? По чьему-то наущению? А? Думал? А если она потом просто пожалуется князю? Ну, это полбеды, князь тебя любит, князь тебе все простит, хотя... Ну ладно. А вот если Олгерд узнает, ты об этом думал? Отца твоего тогда с говном смешают, ему тогда или самому в петлю, или тебе башку с плеч. А вдруг она по Олгердову наущению?
— Олгерду-то я зачем?
— А-а-а! Рассказывать долго! У него своих детей-наследников девать некуда, у него племянников воз и маленькая тележка, а тут ты еще нивесть каким боком, а любимый... Тебя бы тут вовсе не должно быть, а ты вывернулся. Совсем некстати! Да еще так геройски, что Кориат в тебе души не чает... Сковырнут тебя как-нибудь потихоньку — охнуть не успеешь! — Монах чувствует, что хватил лишнего, но думает — ничего, напугать надо крепче.
— У Гедиминовичей так не водилось никогда!
— Не водилось — поведется. Слишком много вас, Гедимининовичей, развелось. Сваливать надо! Истинный Христос! Я пойду? Коней заседлаю?
Митя оглушенно молчит, он уже не может судить трезво. Совсем не ожидал он, что кто-то уже знает, и хотя понимал, что долго так не протянуть, но надеялся, думал, что еще не скоро... И вот вдруг... »А что делать? Юли! Ох, Юли! Неужели ты по чьему-то приказу?! Нет! Не может так быть по приказу!! Хоть бы одну ночку еще! Ох, Юли, Юли! Ведьма милая... Ведьма? А почему она ко мне пристала? Тоже: не могла такая старуха ко мне сама по себе пристать! Значит?!.»
— Ладно, готовь все! Пойду к отцу. Прощаться... Только сначала...
— Только недолго. Вон она, у входа мечется. — Монах выскакивает из шатра радостный, что так легко удалось уговорит княжича, а Юли, зыркнув на него недоверчиво, влетает в шатер:
— Что он тут пел? Смотрит на меня, как на змею, будто...
— Знает он о нас... Узнал...
— Откуда? — Юли вскрикивает, как раненая птица, а про себя думает: «Еще бы громче по ночам охала, дура! Как соплячка несмышленая, небось, подслушал кто...»
— Откуда я знаю?! Предупредил, что не он один... Уезжать мне надо, Юли...
Она бросается к нему, заглядывает в глаза и со стоном прижимается:
— Не отпущу! Или с тобой!.. Как же я без тебя останусь?! Митя осторожно отстраняется:
— Юли, а действительно, как же... почему ты ко мне... меня, он ищет слово, — отличила?
— Не знаю, Митя! Ведь ты молод еще! Но знаю, что ты колдун. Ты меня присушил! Я никого не люблю! Выжгло мне все в душе, долгая история, не расскажешь. А если и расскажу — не поймешь. Но ты, если и колдун, то добрый...
— Как это?
— Ты меня любишь, меня! Я для тебя не игрушка, не вещь, как для других. Понимаешь?! Или не понимаешь?
— Кажется, понимаю... А что, другие забавляются только?
— Митя, твой отец лучше других, но и ему я не нужна, и для него я только забава! Потому я и хочу...
— Чего?
— Господи! Какое я имею право?! Но ведь ты добрый колдун! Возьми меня с собой... к себе...
— Да я бы рад! Но как, научи!
— Да как — это дело десятое! Ты мне скажи: ты правда меня забрать хочешь или утешаешь?
— Утешаешь? Юли, я врать не умею... да и сама посмотри...
Она заглядывает ему в глаза и, как в первый раз, сходит с ума. Бросается на Митю, жмется, скулит по-собачьи, обхватывает руками, ногами, валится на спину... и слышит Митин шепот:
— Опомнись, Юли, сейчас отец Ипат придет!
Она закрывает глаза, отпускает его, он отскакивает, встает:
— Да! Я вижу, ты колдун добрый. А уж как к тебе перебраться, я найду способ. Ох, Митя, Митя!..
Она подходит, гладит его по щеке и плечу молчит, плачет. И когда слышит, что к шатру подходят, не отстраняется, не старается делать никакого вида, а спокойно остается на месте.
В шатер входит монах, но вместе с Кориатом. Князь сильно поддавши. Увидев их почти в обнимку, теряется:
— О! Да у вас тут прямо совет да любовь!
Митя краснеет до ушей. Но в шатре полумрак, и это видит только Юли. «Действительно, пора ему отсюда, от греха...» — Она спокойно поворачивается к князю, не пытаясь даже скрыть горя на лице:
— Какой совет? Какая любовь? Не любит он нас, деда своего больше всех любит. Вот, получил от него весточку и засобирался сразу. Как ни уговариваю остаться — не хочет.
— Останься, сын! Еще немного! Поокрепнешь. А то когда еще опять свидимся, кто скажет?
— Да нет. Говорят, перед смертью не надышишься. А вот ты... вы (оглядывается на Юли) в гости приезжайте. К нам... К деду. У нас к тебе еще дело там.
— Какое?!
— Уху нас научишь варить. Тверьскую!
— Это с удовольствием! — Кориат довольно улыбается, — а ты откуда про уху знаешь?
— Дед говорил.
— А, Юли? Поедем?
— Поедем. Вот поход заканчивай, и поедем. Уха ухой, а княжичу уже женские советы нужны. А то он там среди мужиков дикарем вырастет.
— Но-но! Женские... — Кориат неожиданно мрачнеет (Юли не на шутку пугается: «Может, не стоило так прямо?..» — но оказывается причина другая), — после похода разве сразу получится... Там меня в переговоры заплетут. А это черт знает насколько.
