И Митя с изумлением почувствовал, как горячо и сыро, и вдруг просторно стало там, где минуту назад, казалось — не войти.
Какое-то время (долго ли, нет ли, Митя не соображал, ему вообще стало казаться, что все это во сне) Юли лежала, раскинувшись, мягкая-мягкая и горячая, как печка.
Потом выскользнула из-под него, соскочила с постели и заметалась по шатру. Забулькала вода.
Митя лежал лицом вниз, без чувств и мыслей, в голове его вертелось только одно:
«Так вот как это бывает! Вот это да-а! Вот что такое женщина! Вот как оно... Вот это да-а! Как же это ты сумел?! Да ведь какая женщина! Вот это да-а!!»
Юли подскочила с рушником (он сначала не понял), стала обтирать его там и сям и вдруг хохотнула.
— Что ты?..
— Да ты уж опять готов! Силен!
Митя глянул: Да! Его мужское оружие вновь было на изготовку!
Юли приблизила к нему свои бесовские глаза:
— Ну что ж с тобой делать, разведчик? Вперед?
— Вперед! — Митя схватил ее за груди обеими руками и впился в губы поцелуем. Она отшвырнула рушник и обвила руками его шею.
Теперь он все сделал сам. И двигаясь в адском ритме, ощупывая ее руками и губами, слушая, как она всхлипывает и стонет, он с нетерпением ждал, когда же вновь поднимется, возникнет это восхитительное томление, от которого становилось страшно, но к которому тянуло, как веревкой.
Только «это» все не наступало. Юли уже дважды загоралась, заходилась, обдавая его жаром, стонами и сыростью, потом затихала в изнеможении, становясь мягкой, большой и безразличной, как тряпка, а он все двигался, как заведенный, и прислушивался к себе, и ждал.
И только когда она уже в третий раз завертелась змеей, начала дергаться и хрипеть, «это», наконец, поднялось оттуда и обрушилось на него с такой силой, что он заскрипел зубами и стал царапать ногтями ей спину.
Она взвизгнула, вырвалась, скользнула в сторону. А он опять упал лицом в подушку без дум и чувств.
Придя в себя, Митя почувствовал, как ноет бок. Потрогал повязку — сырая.
«Загнешься еще здесь с такой...» — подумал как-то безразлично, и поднял голову, отыскивая Юли взглядом: он снова хотел ее, он снова был готов к бою. И разве это удивительно, если 14-летний мальчишка впервые любит женщину.
К восходу солнца на них (если б было кому) страшно было посмотреть. Юли, испытав блаженство уже восемь или девять раз, лежала, раскинувшись, безразличная, совершенно без сил, глядя бессмысленно в начинающий светлеть входной проем шатра, а он мучил ее, все надеясь в третий раз испытать «это». Но ничего не получалось.
Наконец Юли опомнилась. Ласково обхватила его голову, поцеловала нежно и спокойно, прошептала:
— Все, князь. Солнце скоро взойдет. Хватит на сегодня.
— Еще немного.
— Нет, хватит. Ведь не в последний раз... А сегодня не будет уже ничего. Замучил ты меня до полусмерти. Как я день перетерплю? Как князю на глаза покажусь? Опомнись... — и скользнула в сторону, Митя не успел удержать.
Он смотрел, как Юли умывалась и одевалась, как расчесывала свою длинную черную, страшно перепутавшуюся за ночь гриву, сплетала ее в косу.
«Какая красавица! И моя! Теперь моя! Теперь я ее никому! А отец? Господи! Ведь она и с отцом вот так!.. Каждую ночь! — Митя даже застонал. — Как же мне теперь?!»
Юли смотрела на Митю, осознавая себя выныривающей из глубокого омута: «С чего я? Почему? Мало тебе Кориата? С ума сошла! Мальчишку совратила... Узнает Кориат — голову снесет, да и стоит! Рога наставлять! Да еще с сыном! Да таким... молоденьким! Такого последняя шлюха себе не позволит! Значит ты хуже?.. Не-ет! Тогда почему? Глаза! В глаза нельзя было ему смотреть! Взглянула — и все! В папашу сын! Круче! У того-то глаза — глянешь -
и слабеешь... А уж этот! Что ж мне делать-то теперь? Сбежать? Он ведь теперь не отстанет... Да я и не хочу, чтобы он отстал! Сильный, бесенок! Может, и может, и может! Не то, что отец... Но ведь узнается все. Шила в мешке не утаишь. Хорошо еще, что в мой шатер догадалась его сунуть! Как чуяла... да что — «как». Чуяла! С телеги еще почуяла, потому и постаралась... Но что же делать-то теперь? Что будет?»
— Князь!
— А!
— Пошла я. Смотри, на людях остерегись. Если хочешь меня еще увидеть, не промахнись как-нибудь. Если отец узнает — сразу мне голову оторвет, без разговоров.
— А ты завтра придешь?
— Приду, если ничего не случится.
— А что может случиться?
— Мало ли... — Юли скользит по шатру, прибирается, уничтожает следы ночи. — «Глупыш! Отец завтра потребует к себе на ночь... придется мне отдуваться и за отца, и за сына, и за святого духа, прости, Господи!» — Она одергивает постель, прижимает палец к губам и исчезает.
Митя смотрит ей вслед, бездумно улыбаясь: «Вот ты и стал мужчиной. Вот оно, оказывается, как! Да было ли все это?! Не сон ли?! Пожалуй, сон... Как это — такая женщина — и к тебе, сама... Она ведь уже старуха, а ты пацан... Не-е-ет... Вот проснусь, и... — И Митя проваливается в сон.
* * *
— Ну, видно, выздоравливает. Так дрыхнуть только здоровый может. Митя открывает глаза. Над ним стоят дед, отец, монах и Алешка.
— А... А где?.. — Митя осекся, вспомнив все.
— Кто?
