Митю дед действительно привязал за локти так, чтобы грудь была на вдохе.
Юли подпрыгнула, метнулась к деду, зашипела змеей:
— Дед! Он шевелится!! Дед!!!
Подскочили Алешка и Гаврюха, отроки, бывшие в светелке. Дед подошел, приложил ухо к груди, пожал плечами, отошел к столу, где лежали все его снадобья.
— Куда же ты?! Он шевельнулся — я видела!!
— Не шипи! Сейчас... — Дед завозился над своими мисками и кружками. И тут Юли ахнула:
— Очнулся!
Дед бросился к ней и успел увидеть и услышать: Митя посмотрел, улыбнулся, прошептал: «Юли!» — и, закрыв глаза, уронил голову набок.
— А!! — Юли вскочила и вцепилась деду в руку. — Умер?!
— Цыц! Дура! — Дед еле вырвал руку, склонился ухом к Митиному лицу.
— Задышал... Уснул... Спит! Теперь жив будет!
— А-а-а! — взревели отроки, Алешка, Гаврюха. А когда дед цыкнул, выкатились с ревом на крыльцо, оповестить всех — жив!!!
А Юли ткнулась лицом в Митину привязанную руку и совсем не по-восточному, и не по-западному, а как-то очень по-русски, по-бабьи, с воем и громкими вздохами, зарыдала.
Казимир в это лето действительно не планировал войны с Литвой, и после битвы на Турье отступил, прислал к Любарту послов и помирился. Ему было достаточно, что Владимир, Холм и Белз ограблены, Любарт побит и не скоро сунется и, стало быть, можно спокойно посмотреть на юг и помочь Луи Венгерскому против татар.
Любарту ничего не оставалось делать как мириться. Поэтому Бобер из похода вернулся быстро.
Увидев, как Митя выкарабкивается к жизни, он подошел к деду Ивану, взял его руку, долго держал в своей лапище, потом прижал к груди:
— Спасибо тебе, дед Иван! Должник я твой на всю жизнь. Все что хочешь требуй... за внука моего... — и подсел голос, кашлянул.
Дед, смущенный такой чувствительностью сурового воеводы, тоже кашлянул:
— Я ладно, я — что мог..., а вот если бы не она, — и кивнул на стоявшую в сторонке Юли.
— Что она?
— Помер бы Митька, если б не она, вот что она! Не вру, воевода, ей — Богу, ты меня знаешь.
— Юли! — Бобер повернулся к ней растерянно, не зная, что сказать. Она смотрела в пол, прятала бесов в глазах. Теперь она была — ух! — прежняя ведьма-Юли — ведь Митя выздоравливал!
— Юли, чем я могу?..
— Можешь, воевода.
— Говори!
— Оставь меня в Бобровке! Выговори у Кориата!
— Да я!...
— Нет! Саму по себе.
— Как скажешь... — опустил плечи Бобер.
* * *
Так Юли осталась в Бобровке. На неопределенном положении. Экономки — не экономки, потому что экономок у Бобра и так было две, они мучительно ревновали воеводу друг к другу и из-за этого жестоко лаялись между собой.
При князе она оказалась как бы мамка, при воеводе — как спасительница внука и предмет обожания и, таким образом, для всех остальных — существо высшее, облеченное многими правами и властью.
Но Юли, очень это понимая, пользовалась таким правом пока редко, а жила как-то отстранено, совершенно сама по себе.
Больше года, пока Митя выздоравливал, хлопот у нее, конечно, хватало через край, и тут уж она ни с кем не стеснялась. К князю не подпускала никого, сама вытирала и мыла его, меняла белье, давала снадобья и перевязывала, исполняя дедовы наказы.
Тот долго колебался, медлил вправлять вывих, а когда решился, делал это с Юли.
Ребра срослись через два месяца, ключица же и лопатка болели долго, а уж ноги...
Сломанную левую дед еще дважды, уже сраставшуюся, ломал и вытягивал, а вывих вправил, когда поутихла боль в ребрах. И тем самым дал Мите еще один повод называться впоследствии колдуном: всю оставшуюся жизнь лодыжка неизменно и безошибочно напоминала ему о перемене погоды, и он предсказывал ненастье точнее любого волхва.
Но это было много спустя, а сейчас...
Юли вытаскивала из-под Мити замаранные простыни, обтирала, обмывала его, он плакал от стыда, а она целовала его в нос, шептала:
— Чудак! Кого ты стыдишься?! Разве ты бы за мной так не ходил? — и посмеивалась с вызовом.
«Нет! — думал Митя. — Конечно бы, не ходил. Это же ужас! Мешок поломанных костей, из которого течет дерьмо. Я бы, наверное, просто пристукнул тебя, чтоб не мучилась, да и все...»
Но он не говорил ей ничего такого, он на нее смотрел. Благодарно и ласково. И вот когда он смотрел... Она сходила с ума! Да, просто сходила с ума — он видел это, даже стал привыкать... Даже пользоваться начал было... Хотя вмиг устыдился, вспомнил беседы с дедом Иваном, ужаснулся...
«Ну что ж это такое?! Ну как это так?! Ну неужели она вот такая?!»
А она была вот такая.
Осенью, когда Митя уже твердо пошел на поправку, Кориат погнал в Москву посольство с напоминанием о свадьбе. Хотя про себя — только виду не подавал — сильно сомневался и тревожился.
Любаня была теперь дочерью Великого князя Московского и Владимирского. Шутка ли! И как там повернется, и не придумают ли московские бояре для нее более подходящий, с их точки зрения, брак, Кориат был далеко не уверен.
Тревоги оказались напрасными, ответ пришел быстро, ответ доброжелательный. Москва помнит, Москва готова, не готова пока невеста, и как только... так Кориата известят.
Видно, помнили еще на Москве князя Кориата!
