Егор и обалдевший от столь неожиданного (оба князя! да еще с монахом!) визита Гаврюха объясняли: в городе, столь часто переходящем из рук в руки, сложились две партии, промосковская и пролитовская, которые в период тишины спокойно сосуществовали, одна возле власти, другая, говоря современно, в оппозиции, и каждая занималась своим делом. Когда же наступал кризис, то есть к городу подступали войска противоположной стороны, тогда внутри стен начиналась драматическая возня, сводившаяся к следующему. Сторонники власти, сидящей пока в городе, оповещали оппозицию, чтобы они запирались в своих дворах и сидели тихо, не рыпались. Делалось это не столько для того, чтобы помочь «своим» удержаться в городе (потому что обычно раз уж к городу подступало войско, оно было достаточным, чтобы его взять), а чтобы не дать этим «своим» сгоряча перебить внутри стен противников, спасти невинных людей, а в будущем заработать право надеяться на такую же помощь от противоположной партии, когда к городу подступятся свои «свои».
Теперь Егора предупредили одним из первых: мол, на улицу не лезь и двери никому не открывай. Егор вяло со всем соглашался. Он, вопреки всем рассказам о нем как мужике энергичном, скором на слово и дело, выглядел растерянным и беспомощным. Но и было с чего. Таких важных персон никогда не приходилось ему привечать. Ну ладно — разведчики, с этими постоянные дела. Ну посол какой московский — тоже не раз бывало. Но чтобы сразу два князя во двор, да тайно, да совсем одни! Что ж это за отчаянный народ завелся на Москве?! А ну как сцапают их тут, да пришьют — кому отвечать?! Хозяину, конечно.
Разведчики москвичей, околачивавшиеся на подворье Егора, были Гаврюхой предупреждены и князей «не узнали». Люди Егора, таким образом, ничего не подозревали: приехал к разведчикам командир, ну и все. Один Егор отчаянно страдал и трусил, и молился: Господи, сохрани дураков, неизвестно чего ради сунувшихся к черту в пасть!
За ужином собрались в подклете, теперь их было 24 человека. Пришел хозяин, выпроводил двоих подававших еду, сел в нижнем конце стола, ел глазами троих вновь прибывших, сидевших напротив, во главе стола этого. На главном месте — мальчик! Мальчик, однако, помалкивал и слушал очень серьезно и внимательно, как впрочем и все остальные, пышноусого безбородого «купца» (бороды и он, и «слепой» толстяк содрали с себя, как только въехали на Егоров двор). Ясно было, что главный — он, безоговорочно главный. Говорил «купец» коротко и веско:
— Ну все, парни, дело пошло. Теперь только исполнять! Четко и быстро, как в Бобровке. Сейчас поужинаем, и собирайтесь. Прогуляемся к посадским воротам. Двумя ватажками, разными дорогами, чтобы глаза такая орава не мозолила. Егор Иваныч, долго теперь караулы по улицам будут шастать?
— Теперь всю ночь.
— А как с ними разговаривать, если столкнемся?
— Ну, вы ведь к Посадским воротам? Это недалеко. Если что, говорите, что вы Афанасьевы, те на самой стрелке живут. Если спросят, зачем так далеко забрели, отбрешитесь смелей, не ваше, мол, собачье дело. Но тогда уж сразу домой сворачивайте, в спор, тем более в драку не лезьте. Шум великий вспыхнет.
— Хорошо. Поведут Гаврила и Алексей. Отец Ипат с Гаврилой, я с Алехой. С кем пойдешь, Владимир Андреич?
— С Алексеем, — сразу и твердо проговорил мальчик, не поднимая глаз. Егор заметил, что толстяк поднял брови и усмехнулся. «Это что?» — но он, конечно, и не пытался понять. В голове у него прыгало несметное количество вопросов, из которых он мог решиться лишь на один, да и то при удобном случае.
« Зачем приперлись? Как смогли так быстро и незаметно подвести войско к Зубцову? И самое главное: зачем было поднимать (самим, нарочно!!) шум, когда стояли у Зубцова, в одном переходе?! Идиотство какое-то! И как теперь? Когда?! Что же, сейчас пойдут, перестукают стражу (это они смогут! шустры, аж мороз по коже!), но дальше-то что?! Войско у Зубцова, они тут...»
— Ребята, вы простите дурака, но мне ведь знать надо, что вы делать собираетесь. Чтобы себя, своих подготовить, да, может, и помочь чем...
— А что знать? — главный недоуменно огляделся. — Я думал, ты знаешь все. Гаврюш, вы что же, хозяину — и не рассказали. Это невежливо как-то.
Гаврюха пожал плечами:
— Все рассказали. Только ведь мы и сами... Откуда нам было знать, что ты сам явишься? И что затеял, я, например, пока не понимаю. Зачем столько шуму?
— Шуму? Шум пригодится. В свое время... — главный усмехнулся, — ты об этом спросить хотел, Егор Иваныч?
— Да Бог с ним, с шумом, Митрий Михалыч, это ваши расчеты. Мне бы знать — когда? И чего делать: бечь прятаться, али бечь вам на подмогу? Неужто вы сейчас башню возьмете, откроете ворота и будете их держать до подхода своих? Вас же всех перебьют к чертям!
— Ну что ты, Егор Иваныч! Неужели мы на самоубийц похожи? — главный улыбнулся невесело и оглядел своих. — Плохо дело, ребята. Дураками выглядим. А?
Теперь все заулыбались, сдержанно, вежливо, боясь обидеть хозяина, который и без того отчаянно смущался.
