— А это вот он! — встрепенулся Алексий, указывая пальцем на племянника, и неожиданно благодушно, по-старчески хихикнул: — Хе-хе! Вот его-то и поберегите. Отправьте... куда-нибудь в Кострому.
— А я вовсе не против! — весело подхватил Данило. — Больно мне тут облокотилось под литовскими стрелами торчать! С удовольствием где-нибудь в Костроме или Ростове посижу, бражки попью, пока вы тут с Олгердом разберетесь.
И весь совет облегченно рассмеялся.
Олгерд подошел действительно через два дня. Москва встретила его еще дымящимися пожарищами посада, пустотой, тишиной.
Внушительные стены и башни крепости смотрели на пришельцев совсем не грозно, а как будто даже весело, словно в гости приглашали. Так действовал цвет камня, белый, удивительно свежий даже в соседстве со снегом, потому что снег изрядно подкоптили пожары.
Однако настороженная тишина была вовсе не веселой, а холодной и мрачной, а черные пятна одетых в железо ворот, последние из которых захлопнулись лишь каких-то полчаса назад, поглотив последних разведчиков, глядели уверенно и грозно.
Первые разъезды литвин, показавшиеся из леса за Неглинкой, по пожарищу рыскать не стали (чего там найдешь?), а потянулись к речке, взглянуть на невиданную крепость. Самые беззаботные, легкомысленно выехавшие на правый берег, жестоко поплатились. На стенах, за заборолами зыкнули арбалеты, и все пятеро выскочивших на открытое место, свалились с коней. Видевшие это другие разведчики с громкими предупредительными криками живо отскочили на безопасное расстояние, прикрылись щитами.
А Занеглименье уже заливало выплеснувшееся из леса литовское войско. Оно растекалось по посаду вправо и влево и как полая вода перехлестывало через Неглинку и севернее кремля, и на лед Москвы-реки, и за нее, обволакивая кремль с юга.
Воинов было много, так много, что защитников, никогда не видевших ничего подобного у родных стен, брала оторопь: сколько же вас, мать вашу?! когда ж вы кончитесь? Но они все не кончались и не кончались, продолжали вытекать из леса через дыру Смоленской дороги.
Однако конец бывает всему, и когда литовское войско вывалилось в конце концов из леса и равномерно окружило кремль, оказалось — не так уж и много, не так уж и страшно. А опытные воеводы, стоявшие на башнях, все почти одинаково называли число 35 — 40 тысяч, что москвичей еще больше успокоило, ведь в стенах было собрано чисто воинов 8 тысяч, а оставшихся горожан, да сбежавшихся из окрестностей тянуло еще тысячам к десяти. «Сверху-то мы не то что двоим, пятерым рыла посворотим!» — поплевывая в кулаки, подбадривали друг друга москвичи.
Бобер с Великим князем обходил стены, посматривал, коротко распоряжался, спрашивал, уточнял. Вид главного воеводы был совершенно невозмутим. Уверенность и сила, исходившие от него, мгновенно передавались всем, с ним соприкасавшимся, и настроение на стенах оставалось очень боевым.
Бобер нечасто, но останавливался и перед простым воином. Спрашивал, что тот делает сейчас, что должен делать при штурме и что думает, доберется ли до него литвин. На что получал (всегда почти!) довольно обстоятельные ответы: доберется вряд ли, а если доберется, дальше стены не пройдет — кишка тонка.
— Точно — тонка! Но вы все-таки в оба смотрите! — Бобер посмеивался в ус, а с командиров башен постоянно требовал: — Постреливайте! Валом бестолку стрелы не швыряйте, а старайтесь наверняка, чтобы они поняли и привыкли: мы стрел на ветер не бросаем. Знаете, как это сковывает? Они уже боятся! Видите — ни один поближе не рискует сунуться. Так что прежде чем на стену кидаться, каждый крепко задумается.
Литвины действительно призадумались крепко. И первым задумался Олгерд, лишь только взглянул на стены.
«Дохлый номер. Такие стены взять, столько крови прольешь — в Вильну не с кем будет возвращаться. А зачем мне это? Михаилу ярлык добыть? Так стоит ему только ярлык этот взять, не начнет ли он сразу против меня же и ерепениться? Это вопрос, да еще какой. А уж все по-моему он никогда делать не будет. Потому мои интересы у этих стен кончаются. Припер я их здорово. Блокирую в крепости и вымету все окрестности дочиста. Добра тут, небось, по лесам до черта напрятано. Да и городков, сел вокруг Москвы тьма. Наберем, сколько дотащим, и потащим. Они ведь догонять не станут. Побоятся».
И Олгерд приказал звать на совет Кейстута и детей.
Совет был как всегда у Олгерда: он говорил, остальные помалкивали, редко что-нибудь вставлял Кейстут. Постановка задачи всех сильно удивила, но и обрадовала: ни слова не было сказано о штурме. Каждому указано место у стен, подробно обговорены действия на случай вылазок осажденных, отряжены большие силы на прочесывание окрестностей, о приступе же — ничего. Князья тверской и смоленский (Михаил Тверской больше всего!) почувствовали себя обманутыми. Война вроде бы уже к концу, Литва набирает добычу и собирается восвояси, хотя князь московский не разбит. Литвины уйдут, а они останутся. С чем? И перед кем?!
Михаил все-таки попытался заикнуться о штурме, на что получил простой вопрос в лоб:
