Забытый вопрос полностью

— Вы все меня грѣхомъ пугаете, тетушка, продолжала красавица, — а я вамъ скажу: есть такіе грѣхи, что нѣтъ, кажется, наказанія, котораго не вытерпѣла бы за нихъ съ блаженствомъ!… Я сама удивляюсь тому, что вамъ говорю, прервала она себя недолгимъ смѣхомъ, — я ни о чемъ подобномъ никогда до этого времени не думала, ничего подобнаго не ощущала; я самой себѣ кажусь смѣшною за этотъ поздній приливъ чувства, за эту весну сердца въ мои годы!… Но то, что я чувствую и думаю теперь, — я вамъ и говорю не скрывая. Я думаю, что не грѣхъ это, тетушка, когда женщина горячо, свято, безкорыстно любитъ человѣка, умѣвшаго завладѣть ея душой, потому что она не можетъ не любить его, потому что она любитъ, какъ живетъ, не по своей, а по чьей-то высшей волѣ; ее можно истязать, убить, что вы хотите, но вырвать изъ души ея любовь — нѣтъ силы въ мірѣ, которая могла бы успѣть въ этомъ!… A вотъ гдѣ грѣхъ и позоръ, и невыносимое мученье, — а въ этомъ позорѣ и мученій прошла вся моя молодость, — когда женщина должна отдаваться человѣку, который внушаетъ ей не любовь, а ужасъ и отвращеніе, когда она таится и скрываетъ и лицемѣритъ, — какъ я тамъ сейчасъ у него принуждена была таиться и лицемѣрила…

— Не лицемѣрила ты, Любочка, возражала Анна Васильевна, — долгъ ты свой исполняла. Ты ему въ церкви Божіей, предъ святымъ алтаремъ, обѣтъ давала, что будешь ему вѣрная и послушная до могилы.

— Обѣтъ давала! Кто его давалъ? я или тѣ, кто располагали мною какъ вещью, какъ существомъ безсловеснымъ? Я его не выбирала, я бы его никогда не выбрала! Никакому свободно данному слову я не измѣнила, а только такое слово обязательно, только оно могло бы связать мою совѣсть…

— Любочка, печально заговорила опять Анна Васильевна, — когда слово предъ святымъ Божіимъ Евангеліемъ не будетъ насъ вязать, какое свяжетъ насъ наше человѣческое свободное слово? Вѣдь его-жь легче смѣнить, чѣмъ то, что тамъ, на небѣ, записуется! Сегодня дастъ одному женщина свободное свое слово, а завтра скажетъ: свободно его дала, свободно и назадъ беру, и другому дастъ опять то же слово. Такъ гдѣ-жь тогда законъ христіанскій? Гдѣ семья? Гдѣ миръ и благодать?

— Такъ по-вашему, порывисто отвѣчала Любовь Петровна, — справедливо, чтобы мы отвѣчали за то, что не нами сдѣлано, чтобы мы вѣкъ свой добровольно оставались несчастными, потому что вздумалось сдѣлать насъ такими тѣмъ, кто располагали, командовали нами? Не благодарить-ли еще судьбу за это, не цѣловать-ли орудіе, которымъ насъ безжалостно пытаютъ?…

— Покориться надо, Любочка, тихо, едва слышно, проговорила на это Анна Васильевна.

— Ахъ, тетушка, почти съ отчаяніемъ воскликнула красавица, — вѣдь это жестоко! Жизнь вѣдь еще не вся прошла, еще жить хочется!… Васъ Богъ хранилъ, тетушка, не давили васъ, не терзали, не знали вы тѣхъ мученій, не знали и этой жажды счастія…

— Не знала! повторила Анна Васильевна. И въ этихъ двухъ словахъ было такъ много тревоги и робости и какого-то непонятнаго замѣшательства, — что у меня сперло дыханіе, отъ любопытства, отъ ожиданія. Что же это она будетъ говорить, милая, добрая Анна Васильевна?

— Ахъ, Любочка, начала говорить она, — думала я, помру и въ могилу съ собой это возьму. Тяжко, скажу тебѣ, припоминать мнѣ то. Только не знаю, что внутри меня такъ будто теперь шевелится и нудитъ: скажи, можетъ ей для пользы, для твоей пользы, Любочка, будетъ… Ты думаешь, не знала, я ни тѣхъ мученій, ни жажды той, какъ сказала ты… И мученія тѣ, и жажду, — все я испытала. Только ты истинно сказала, что Богъ меня хранилъ. Сохранилъ онъ меня отъ стыда вѣчнаго, и до сихъ поръ нѣтъ того дня, чтобъ я его, Творца Небеснаго, со слезами за то не благодарила… Жалуешься ты, что не спросясь тебя за немилаго замужъ тебя выдали. A на то я тебѣ опять скажу: старѣе я тебя, — за наше время никого насъ не спрашивали, почему молодыми очень выдавали насъ, такъ что жь было и спрашивать: за кого батька съ маткой скажутъ, за того и выходили. Такъ и я вышла…

— И не любили дядюшку, когда шли за него? послышался удивленный голосъ Любовь Петровны.

— A не любила жь! простодушно отвѣтила Анна Васильевна. — Я другаго любила, промолвила она, пріостановившись и вздохнувъ.

— Вы, тетушка?

— A сама я, съ тою же невыразимою прелестью простодушія и стыдливости отвѣтила она опять. — О томъ самомъ и хочу тебѣ передать…

— Кто же это былъ? спросила Любовь Петровна.

— Кто былъ?… повторила замедленнымъ голосомъ Анна Васильевна. Ей, бѣдной, видно, очень не хотѣлось выдавать это имя, которое она думала "взять съ собою въ могилу". — Звали его Тимофей Евграфычъ, а былъ онъ родня близкій и другъ моему Ѳомѣ Богдановичу, и съ нимъ вмѣстѣ ѣздили они въ намъ въ село, когда я еще дѣвушкой была.

— И хорошій онъ былъ человѣкъ, тетушка?