Забытый вопрос полностью

— Хорошій, Любочка, только былъ онъ гуляка, голова пропащая; за него бы ни одну дочку съ хорошаго дома не отдали. Былъ онъ изъ роду богатаго и одинъ сынъ; сиротой молодымъ остался. Тогда было это гусарство въ Бердичевѣ, онъ туда служить пошелъ. Тамъ онъ въ четыре года нищимъ сдѣлался, все изъ-за компаніи, да съ простоты своей. Какъ ни съ чѣмъ онъ остался, пріѣхалъ онъ въ Ѳомѣ Богданычу, а старый мой за мной пропадалъ тогда и все это его съ собою въ намъ и возилъ. A на того всѣ у насъ кругомъ какъ на сову, аль на чуму какую глядѣли, чуть въ носъ ему, бывало, не смѣются, потому много про его глупости въ Бердичевѣ,- какъ онъ тамъ всѣ гроши свои на паненокъ, да въ карты проигралъ, — много тогда разсказывали въ нашей сторонѣ. A онъ гордый былъ, не хотѣлъ показать, что у него, можетъ, на сердцѣ какъ въ пеклѣ огненномъ, и самъ про себя все разсказываетъ и надъ собою смѣется. И хорошо, скажу тебѣ, я его понимала и жалѣла его… Съ того самаго у меня и началось. Стала я все думать, какъ это онъ съ такихъ молодыхъ лѣтъ пагубу себѣ зробилъ, потому окромѣ тѣхъ вполетъ, что на плечахъ у него болтались, ничего ужь у него не оставалось ни сзади, ни спереди, — человѣкъ былъ онъ не ученый, до большихъ чиновъ дойти разума у него не хватитъ, думала я себѣ, а съ другаго боку, знаешь, честный онъ слишкомъ былъ, вздумалъ бы въ судейскіе пойти — съ голоду-бъ померъ, почему хапанцевъ ни за что бы не сталъ брать онъ съ бѣднаго человѣка. Добрый онъ былъ, скажу тебѣ, Любочка, и человѣколюбецъ, не хуже моего Ѳомы стараго, родъ ужь у нихъ весь такой; встрѣчается ему гдѣ калика, или нищая старая, а то еще слѣпой съ бандурой, — тѣхъ онъ до страсти слушать любилъ, — онъ сейчасъ руку до кишени, позабывши, что у него тамъ одинъ вѣтеръ гуляетъ… Такъ, знаешь, смотрѣть на него въ тотъ часъ жалость менябрала, ажно слезы въ очахъ у него покажутся и побѣжитъ прочь, чтобъ и слезъ тѣхъ его, и стыда люди не видали. И все это я себѣ въ душѣ держала, что оттого вышла ему недоля такая, что ни матери у него, ни сестры съ дѣтства не было, что онъ, можетъ, добраго женскаго слова николи не слыхалъ, некому было приласкать его, да при той ласкѣ разуму его научить. И такъ все журилась я о немъ и гадала себѣ такъ, что когда бы я богатая была, — спасла бы я непремѣнно этого самаго пропащаго человѣка, пошла бы я за него замужъ, а богатство свое ни за что бы въ руки ему не отдала, а что день — то давала бы ему по два карбованца на слѣпыхъ и каликъ, по ту самую пору, когда-бъ онъ настоящимъ человѣкомъ сдѣлался… Глупая, знаешь, въ тѣ годы была я, Любочка, тихо засмѣялась Анна Васильевна, — и въ головонькѣ молодой все это фантазія шла… На зарѣ, сама знаешь, всяка пташка слаще поетъ, примолвила она, словно извиняясь.

— Ахъ, милая, растроганнымъ голосомъ молвила на это Любовь Петровна, — какая же тутъ глупость, что вы любили?

— A какъ не глупость, когда я не то богатая, а можно сказать почти совсѣмъ бѣдная была, а была бы богатая, то еще хуже не отдали бы меня за такого человѣка…

— И онъ васъ любилъ, тетушка?

Не сейчасъ отвѣчала Анна Ваенльевна.

— Любилъ, рѣшилась она наконецъ сказать, и примолвила, помолчавъ опять:- любилъ съ того самаго часа, когда привезъ его къ намъ въ первый разъ Ѳома Богданычъ.

— И признался онъ вамъ тогда въ этомъ? снова спросила красавица: слышно было по ея голосу, что она жадно внимала разсказу тетки.

— A не дай Боже! возразила Анна Васильевна. — Какъ же бы онъ признался, когда зналъ онъ, что Ѳома взять меня хотѣлъ, а и тотъ все ему повѣрялъ, какъ брату родному. Онъ и думать того не смѣлъ, чтобы мнѣ какое слово лишнее сказать…

— A вы сами догадывались?

— Некогда жь было мнѣ о томъ догадываться, Любочка, потому Ѳома Богданычъ, не долго ждамши, просилъ меня за себя у родителевъ моихъ, и стала я его тутъ нареченная невѣста.

— Васъ принудили къ этому?

— Не принуждали меня, потому я сама не отказывалась. Онъ у насъ первый по всей губерніи женихъ былъ, и добре я знала, какая душа въ семъ человѣкѣ есть. Какъ же бы я это противъ отца и матери и противъ своего счастія пошла?… Только просила я ихъ, чтобы повѣнчали меня съ нимъ лѣтомъ, — а просватана я была въ самый Великъ день, — съ краснымъ яичкомъ поздравилъ меня невѣстой покойный батюшка, — а до лѣта, чтобы въ Кіевъ повезли меня, святой Варварѣ великомученицѣ помолиться. Хотѣла я, скажу тебѣ, чтобы за то время, что до вѣнца оставалось, мнѣ остатки про того другаго изъ думки повыгонять и на то мудрости намолить себѣ у той премудрой святой… Итакъ я его до самаго вѣнца нашего не видала, а не видавши, да еще какъ съ богомолья вернулась я домой съ легкимъ духомъ, — и совсѣмъ не стала объ немъ думать, и съ чистою совѣстью стала предъ налой съ женихомъ своимъ…

— A на свадьбѣ вашей былъ онъ? спросила Любовь Петровна.

— A какъ не быть! Дружкой былъ даже у Ѳомы Богданыча, надъ головой его вѣнецъ держалъ.

— Что же сталось съ нимъ потомъ?

Анна Васильевна опять помолчала.