— Сказать тебѣ, Любочка, дрожащимъ голосомъ отвѣчала она, — ты и не повѣришь, можетъ. Мигъ былъ одинъ, будто громъ безъ хмары съ неба ударилъ, такъ и это вышло… Какъ уѣхалъ въ Москву Ѳома Богданычъ, сталъ онъ, говорю тебѣ, часто ѣздить сюда, въ конторѣ посидитъ, поля объѣдетъ, а потомъ ко мнѣ зайдетъ, про Павлика спытаться, — любилъ онъ его до страсти, а и тотъ его, голубчикъ, — да посовѣтываться на счетъ какого дѣла по хозяйству. И не было у насъ съ нимъ никогда другаго сказа, какъ про траву, да про овецъ; лѣто въ тотъ годъ было горячее, не дай Богъ, и стали у насъ овцы падать, и онъ очень о томъ журился и безпокойство въ себѣ держалъ, что случилось то какъ нарочно, какъ уѣхалъ хозяинъ, — и что онъ безъ него, можетъ, не такъ поробитъ, какъ треба. A я его утѣшала тѣмъ, что Ѳома Богданычъ добре знаетъ, что онъ за его добро стомтъ какъ за свое, а что противъ Бога никто, и ничего бъ и Ѳома Богданычъ не могъ подѣлать противъ мора! Одначе онъ овецъ перевелъ на другой степъ, а тамъ и мору того не стало. Онъ такъ радъ сдѣлался и со степу всегда пріѣдетъ во мнѣ съ доносомъ, что овечки наши всѣ живеньки и здоровы… Такъ и пріѣхалъ онъ оттуда разъ; усталъ былъ слишкомъ отъ ѣзды и отъ жару, — и было у него въ моей горницѣ кресло любимое, вольтеромъ звалъ его Ѳома Богданычъ, въ кресло то ровно мѣшокъ съ мукой опустился! "Какъ, говоритъ, хорошо у васъ тутъ; какъ въ лѣсу, тѣнь и холодокъ". A у меня отъ солнца всѣ сторы спущены и, правда, какъ въ лѣсу свѣжо и свѣтъ мягкій какъ въ сумеречки. Такъ и сидимъ мы, я у окошка, шарфъ на спицахъ вяжу, а онъ себѣ въ креслѣ, и молчитъ, — я думала, даже заснулъ онъ… Только слышу, застоналъ онъ такъ, тихо. Обернулась я, спрашиваю: Болитъ у васъ что? — A онъ мнѣ на это: "Пуля, говоритъ, одолѣваетъ". — Какіе это, говорю я ему, дурни тѣ доктора, что не могли вамъ ее вынуть. — "Очень глубоко подъ ребромъ засѣла", отвѣчаетъ; помолчалъ и опять говоритъ: "кабы не вы, то и живымъ бы не остался". слишкомъ удивилась я такимъ словамъ его:- A я тутъ что? спрашиваю. — "Коли-бъ пуля", объясняетъ онъ, "не въ вашъ образовъ ударила, да въ бокъ оттого не приняла, умеръ бы я на мѣстѣ". Тутъ я вспомнила, когда въ тотъ разъ, предъ вѣнцомъ, на богомольѣ была въ Кіевѣ, привезла я оттуда всѣмъ домашнимъ образки съ мощей Варвары великомученицы, и ему такой образокъ чрезъ Ѳому Богданыча послала. — Вы, спрашиваю, тотъ образокъ мой на себѣ носили? — "И до могилы носить буду!" говоритъ, вытащилъ изъ-за сорочви снуръ, на которомъ висѣлъ онъ у него, всталъ и идетъ съ нимъ до меня… Я и не знаю, что сказать, подняла на него очи, а онъ, — голосъ Анны Васильевны словно надорвался, — онъ въ ноги мнѣ вдругъ упалъ: "Семь лѣтъ", насилу черезъ слезы сказать можетъ, "семь лѣтъ, съ перваго дня, какъ увидалъ, молился я тебѣ какъ Христу"…. — Что вы, что вы, Тимоѳей Евграфычъ! крикнула я, — побойтесь Бога! A онъ какъ вскочитъ, обѣими руками обнялъ меня, притулилъ въ груди своей и ну цѣловать меня въ голову, въ очи, въ губы…
Она не могла продолжать отъ волненія.
— Что же вы, тетушка? не менѣе взволнованнымъ голосомъ спросила Любовь Петровна.
— A я, Любочка, едва переводя дыханіе, говорила уже бѣдная Анна Васильевна, — я и не скажу, что со мной подѣлалось, стыдъ такой мнѣ я жалость за того человѣка, что меня такъ долго любилъ и можетъ померъ бы, коли-бъ я о немъ не думала, какъ дивчиной была, и не дала бы ему того образка, когда сердцемъ своимъ разставалась съ нимъ, и слабой такой себя я чувствовала, — только противъ тѣхъ поцѣлуевъ его не было у меня силы… И потеряла бы я себя, можетъ, Любочка, замарала бы себя на вѣки, — какъ въ тотъ самый мигъ до меня какъ голосъ съ неба дошелъ: "мама, мама"! Сынокъ мой миленькій, Павликъ мой бѣдный, тащился до меня изъ дѣтской на хворенькихъ ножкахъ своихъ и звалъ меня… И тутъ, Любочка, поняла я, что мнѣ спасеніе пришло, и женскими руками своими такъ отпихнула отъ себя человѣка того, что воевалъ на Кавказѣ, что похилился онъ отъ меня, а сама, ухвативши своего ангела-малютку, кинулась я въ спальню, да такъ съ нимъ и упала предъ крестомъ и чувствъ лишилась…
Анна Васильевна насилу договорила…
— Какъ же вы встрѣтились съ нимъ потомъ, тетушка? давъ ей отдохнуть, опять спросила Любовь Петровна.
— A не встрѣчалась ужь я болѣе съ нимъ, не видала его до самой его смерти, отвѣчала она.
— Онъ уѣхалъ?
— Не уѣзжалъ, только предъ очи мнѣ, говорю тебѣ, да самой смерти своей не показывался. На другой день послѣ того, что я тебѣ сказала, пріѣхалъ домой Ѳома Богданычъ, тетку въ Москвѣ живую не заставъ. Наслѣдство надо было пріймать послѣ нея, съ мужемъ твоимъ дѣлиться; такъ это тотъ все и робилъ, по тѣмъ имѣніямъ жилъ, а пріѣдетъ назадъ, сидитъ дома, сюда не ѣздилъ; нужно переговорить ему съ Ѳомой Богданычемъ, такъ старый мой къ нему ѣдетъ, въ Селище.
— Понятно, сказала Любовь Петровна, — онъ избѣгалъ васъ, ему невозможно было встрѣчаться съ вами. Но странно, неужели дядюшка этого не замѣчалъ?
Анна Васильевна пропустила эти слова безъ отвѣта, будто и не слыхала ихъ.
