— И не долго жилъ онъ послѣ того, продолжала она;- не даромъ ударила его та пуля: открылась у него чахотка. Все хуже ему стало, да хуже, и ничего про то не говорилъ мнѣ мой Ѳома, черезъ другихъ людей знала я, — а на другой годъ, какъ прилетѣли журавли, такъ онъ и кончился. Два дня предъ тѣмъ, какъ ему умереть, Ѳома и домой не пріѣзжалъ, все у него коло постели сидѣлъ. Тяжко мнѣ было за эти дни, Любочка, — чуяла я, что смерть пришла за тѣмъ человѣкомъ, что чуть меня несчастною на вѣки не сдѣлалъ, а только и не скажу тебѣ, какъ жалѣла я о немъ, сидючи одна въ своей: горницѣ и поминаючи молодость свою и прежнее все… Какъ заплющилъ онъ очи, обмыли его и на столъ положили, тоде только вернулся мой Ѳома, и ко мнѣ прямо. — Что? спрошу его. "Кончился Тимоѳней Евграфычъ", говоритъ, — и горько, горько заплакалъ и я за нимъ. — "Ганна", сказалъ онъ опять, — "не откажи принять, что онъ предъ смертью просилъ меня отдать тебѣ". И показываетъ мнѣ тотъ образокъ, что носилъ онъ, какъ обѣщался, до могилы, — побитый былъ онъ весь отъ пули… — Пріймаю, говорю, Ѳома, только этотъ человѣкъ виноватъ былъ предо мною, а больше еще предъ тобой виноватъ; не говорила я тебѣ, пока онъ живъ былъ… A онъ и кончить мнѣ не далъ. — "Не треба, говоритъ, все я знаю"! — Какъ знаешь? — "А такъ!" — Кто-жь тебѣ могъ сказать? — "Онъ самъ говорилъ, — какъ я только тогда вернулся съ Москвы, какъ на духу исповѣдалъ онъ мнѣ все, Ганна, что было тогда у васъ". Я вся омлѣла, Любочка, отъ тѣхъ словъ его. — И ты, говорю, простилъ его, Ѳома? A онъ, Божья душа, обнимать меня сталъ. — "Какъ, говоритъ, не простить ему было, Ганнуся, когда добре зналъ я, какъ онъ любилъ тебя и какъ страдалъ по тебѣ; можетъ, въ недолѣ его и была-то одна минута счастія во всей его жизни, и за ту плакалъ онъ каждый день, пока жмзнь кончилъ!… И обнялись мы тогда съ моимъ старымъ, а образокъ, что тотъ мнѣ оставилъ, навѣсилъ мнѣ самъ Ѳома на шею, и ношу я его съ того мига съ крестикомъ моего Павлика, — не стало, еще черезъ годъ, и того моего голубчика сизаго, — съ ними и заховаютъ меня, Любочка…
Послышалось тихое всхлипыванье и громкій звукъ спѣшныхъ, горячихъ поцѣлуевъ.
— Ахъ вы, милая, безцѣнная моя, перерывающимся голосомъ говорила Любовь Петровна, — что вы за удивительные люди съ дядюшкой!
— Простые люди, Любочка, жить стараемся, какъ Богъ велѣлъ, отвѣчала Анна Васильевна.
— Какъ Богъ велѣлъ? послѣ довольно долгаго молчанія тихо и медленно повторила красавица. — Да, — но это очень тяжелое!…
— Ахъ, Любочка…. начала было говорить Анна Васильевна, но была прервана на полусловѣ запыхавшимся и дребезжавшимъ какъ надорванная струна голосомъ того самаго, кого она за минуту предъ этимъ назвала "Божьею душой". Божья душа съ хохотомъ ввалился въ бесѣдку, зацѣпивъ за дверь такъ, что стекла въ ней зазвенѣли.
— Чего вы ховаетесь? съ хохотомъ напустился онъ на двухъ дамъ. — Я васъ по всему дому ищу, съ жару какъ крыса употѣлъ, — а онѣ, о, во храмъ отдохновенія позапрятались! Бѣгалъ ажъ до села, думалъ, сидитъ Гольдманъ съ большаго жару дома, да люльку палитъ себѣ, а тамъ его нема, — я назадъ, а Богунъ ко мнѣ бѣжитъ: маіоръ, каже, въ манежу, жеребцовъ нашихъ на кордѣ гоняетъ. Я туда, а конюхъ говоритъ: былъ, да до дому пишелъ. A нехай его бисъ! Я опять туда, — а онъ самъ, долговязый, оттуда. Ну я его, какъ сказалъ вамъ, Любовь Петровна, въ тотъ мигъ за чуприну: говори, говори, выложь правду, какъ галушку на столъ!
И онъ закатился новымъ, заразительнымъ смѣхомъ, отъ котораго я самъ едва могъ удержаться, — такъ забавно мнѣ представилось вдругъ это невообразимое зрѣлище маленькаго, кругленькаго Ѳомы Богдановича, ловящаго "за чупрыну" безконечно длиннаго, мрачнаго и притомъ же лысаго какъ колѣно командора.
— И онъ вамъ выложилъ всю правду? смѣясь спросила Любовь Петровна.
— A такая его правда, что самъ онъ ничего не знаетъ. И Борисъ тотъ востроносый слышалъ, — звонятъ, да не знаетъ, чи къутренней, чи къ вечерней. A и гдѣ онъ самъ?
— Кто? спросила Анна Васильевна.
— Да Борисъ тотъ, — его французъ по всѣмъ куткамъ дома ищетъ. Не бывалъ онъ здѣсь? спросилъ Ѳома Богдановичъ и забѣгалъ по комнатѣ.
— Онъ меня сейчасъ откроетъ! съ ужасомъ сказалъ я себѣ и даже закрылъ глаза отъ страха. Къ снастію выручила Любовь Петровна.
— Не былъ, дядюшка, успокойтесь, отвѣчала она ему. — Такъ что же говорилъ вамъ господинъ этотъ, маіоръ, который у васъ лошадей на кордѣ гоняетъ?
