Выпучив глаза от неожиданности, графиня попыталась возмутиться, но у нее получилось лишь невнятное кудахтанье.
– Тем более что я пью не просто так, – продолжал племянник, – то что видел я…-запнувшись, он отхлебнул вина и его взор полыхнул неподдельным страхом, – будет преследовать меня до самой могильной плиты, – его голос понизился до еле слышного прерывистого шепота, графиня наклонилась поближе, – родители умерли не сами, – произнося это Грегор осматривался по сторонам, будто опасаясь того что их услышат, – существа, что бродят в ночи. Те, о ком в наш просвещённый век, – голос подпрыгнул до визга, – мы предпочитаем не помнить, – закончив он залпом осушил вино и загнанным взглядом вперился в расширившиеся глаза родственницы.
– Расскажи мне все, – потребовала она.
Будучи по природе своей человеком религиозным и несмотря ни на что любившем своего племянника, графиня поверила словам юного лорда. Взяв со стола серебряный колокольчик и позвонив в него, пожилая леди обернулась к племяннику и скороговоркой произнесла:
– Я верю тебе. Я прожила долгую жизнь и много чего повидала. От своего имени я напишу просьбу одному человеку, его зовут Жан, он поможет.
В этот момент в комнату бесшумно вошел лакей, в богатой ливрее.
– Принесите принадлежности для письма, – велела графиня, в голове уже составляющая строки послания. Грегор откинувшись на спинку дивана, налил себе еще вина.
Он никогда не страдал излишней романтичностью. Но и циником, законченным не был. Когда началась война, Лари понимал, что будет непросто, но все же надеялся ухватить удачу за хвост и нахватать себе трофеев. Но судьба, как это часто и бывает, лишь ухмыльнулась в его сторону своей белоснежной улыбкой и пропала.
Очнувшись, он застонал от боли, вздернутые верх руки мало что не выворачивались из суставов. Рубцы горели, синяки ныли, а в глубине карих глаз рождались искорки грядущего безумия.
«Кто я? Где? И почему так больно?» порывом затхлого ветра пронеслось в воспаленном болью мозгу. Ответ пришел лишь с заметным опозданием:
«Лари, меня зовут Лари. И я в плену, умудрился попасться в первом же бою…И меня пытают…боль…боль».
Боль заполняет рассудок и мешает связно мыслить. Боль заставляет бояться и превращает тебя в животное, зависящее от инстинктов. Он готов на все лишь бы это прекратилось.
«Это» – из глотки рвется гортанный смех, прерываемый высокими нотами вскриков и растворяющийся в кровавом кашле. Сначала его били – он терпел; затем резали – он терпел; когда пришли с огнем, стало хуже, но он по-прежнему терпел; пыточные машины, иглы под ногти и вырванные с мясом зубы, он орал и корчился, но по-прежнему был собой. Был Лари. Был Человеком. Был человеком до тех пор, пока не пришли они…
Кто они? – он не мог ответить, да и знать не хотел. Он лишь жаждал, чтобы это закончилось. Или боль…или жизнь.
В ржавом и сыром мраке камеры, гулким эхом отдавались голоса тяжелых шагов. Через несколько мгновений, сквозь решетчатую дверь, Лари коснулись невесомые пальцы огонька, что выплясывал в железной корзинке факела. Полубезумный пленник задергался в своих кандалах, с потолка посыпались мелкие камешки и закапала тухлая вода. Сжав, порядком выщербленные челюсти, он еле сдерживал рвущийся из груди вой.
«Нет, только не снова, хахахахха, нет, НЕЕЕЕЕЕЕЕТ»
Несший факел остановился в нескольких футах от решетки. С его плеча на залитый кровью пол соскользнуло нечто. Легко миновав решетку, змееобразное создание, обвилось вокруг ноги Лари и начало подниматься по этой импровизированной лестнице. Овившись вокруг его горла, тварь медленно приблизила свои глаза к широко распахнутым зеркалам этой исстрадавшейся души. Лари заорал, не закричал, а именно заорал. Срывая голос и теряя последние остатки разума…
Он родился не в том месте и не в то время. И самое страшное, он выделялся. Очень сильно выделялся. Белесые, почти прозрачные волосы и кожа цвета алебастра. С самого детства он покрывал себя пеплом и грязью. Но глаза, глаза спрятать было сложнее. Водянистые, будто каплю чернил разбавили в слишком большом стакане воды. Едва заметный синеватый мазок. Вынужденный стать монстром, чтобы просто выжить. Не знавший любви матери, верности друзей и простого человеческого сострадания, благость которого эти «люди» распространяли на нищих, калек и убогих. Гонимый и мучимый, голодный и холодный, он скитался узкими грязными улочками. Где утонченная роскошь пререкалась с туберкулезной нищетой. И эти бесконечные дороги привели его к шикарному особняку под красной черепицей…
Их успокоили. Им объяснили. Их обучили. Им вручили деньги и оружие. Пообещали помощь. И отпустили в мир. Который и до этого был местом темным и неприятным, а уж теперь и вовсе наполнился Тьмой. Живой и осязаемой.
Еще во время учебы, эти пятеро сплотились. Может потому что были первыми и вначале единственными «учениками», может по какой-то иной причине. Но даже после «выпуска» они не разбежались и прокладывали свои тропы от победе к победе спаянной, крепкой командой.
