И сам этот подробный, с нотками восторженности рассказ о планах Шуруева и Круглого, и какая-то свойская, фамильярная форма обращения с персоной Круглого — Глеб сказал, Глеб заявил, Глеб согласился — взвинтили Стрижова, подняли в душе тот незримый и тяжкий осадок, который копился давно и который лишь усилием воли он держал под спудом. С трудом заставив себя успокоиться, уняв взволнованное дребезжание голоса, Анатолий проговорил:
— Ну что ж, спасибо товарищам Шуруеву и Круглому за лестное предложение. Польщен. Но никакого отношения к их сомнительному альянсу я иметь не хочу.
Полина не рассчитывала на особо бурную радость мужа в ответ на свои слова, но столь холодная, даже пренебрежительная реакция на них обозлила ее до крайности. Ведь от участия Стрижова в составе такой бригады зависело очень многое, по пути домой она много думала над этим. Многое, очень многое могло измениться. Так с какой стати отказываться от такой возможности?
— Почему ты так говоришь о них? Какие у тебя основания? Они что, не специалисты? Пока директор института не Стрижов, а Шуруев! В заместители тоже не пробился. Там — Круглый.
— Успокойся, пожалуйста. Я вовсе не хотел как-то опорочить наших шефов. Хотя могу повторить, что это творческое содружество считаю странным. И даже больше того — вредным. Зажали они всех и своими допотопными творениями портят город.
Полина безнадежно махнула рукой:
— Я знаю только одно: с такими высокими соображениями ты останешься в стороне от большого и очень важного дела. Обойдутся, конечно, и без тебя, только что в этом хорошего? Поставишь на своем? И только. Невелико утешение.
— По крайней мере не буду участвовать в деле, которое противоречит моей совести. Это — немало.
Полина усмехнулась, с холодным прищуром посмотрела на мужа.
— Удивительно разные вы с Глебом люди, да и с Шуруевым тоже. У тех и слово и дело — все вместе. Без витаний в облаках, без пустых фантазий. Твердо на земле-то стоят и дело делают. А ты мельтешишь, шебаршишься, на словах горазд, но толку от этого — чуть.
Стрижов осторожно, аккуратно поставил чашку на блюдце, отодвинул ее от себя. И, хмурясь, медлительно, как бы взвешивая каждое свое слово, проговорил:
— Каков уж есть.
— Это не ответ. Упрямство неудачника, не более того.
— Может, обойдемся без оскорблений?
— А я и не оскорбляю тебя, я просто говорю правду. То, что ты неудачник, — это факт, и тебе, и мне, да и всем давно известный.
Полина понимала, что она говорит лишнее, что переходит за рамки допустимого, чувствовала, что это может обидеть, оскорбить мужа, довести их ссору до крайности, но остановиться уже не могла.
И эта убогая, в сущности, квартира, куда даже неловко пригласить гостей, и вечное терзание из-за каких-нибудь двадцати рублей, которые надо переплатить портнихе, и невозможность иметь хотя бы минимальное из того, чем располагали другие женщины, ничуть не лучшие, чем она, — жены работников их же института — все это постоянно раздражало Полину, подтачивало, разъедало, словно ржавчина, ее чувства к мужу, все больше укрепляло ее в сделанном уже выводе: ошиблась она в Стрижове, основательно ошиблась.
Тогда, в дни знакомства, на нее, только что вышедшую из школьного гнезда девчонку, он произвел впечатление. Немногословный, сдержанный, рассудительный. В институте его уважали и ценили, ребята неизменно избирали своим вожаком, девчонки тоже так и вились вокруг Анатолия. Всем он предпочел, однако, ее, Полину. Первые годы все было ясно. С милым, как известно, рай и в шалаше. Но сколько можно довольствоваться этим шалашным раем? Жизнь-то ведь дается один раз, а молодость вообще быстротечна. А Стрижов этого не понимал, был всем доволен, этот самый «шалашный уровень» стал для него потолком всех потребностей и жизненных благ. С Круглым они, например, и институт кончали вместе, и трудиться начали одновременно. Но тот уже кандидат наук, Государственную премию получил, дачу себе соорудил, да какую! А они, Стрижовы, даже из коммунальной квартиры выбраться не могут.
Когда Полина начинала думать о своих жизненных невзгодах, о своих стычках с мужем, в ее мыслях неизменно возникал образ Круглого, всегда приходило непрошеное сравнение одного с другим. И это было не случайно. Глеб ухаживал за Полиной и до ее замужества, а когда она вышла за Стрижова, сказал ей:
— Зря ты это сделала, Полина. Надо было выходить за меня.
В тон ему она ответила:
— Ну что же теперь после драки кулаками махать! Надо было объяснять мне это раньше. Да понастойчивей.
— Ты скоро убедишься, что ошиблась.
Тогда Полина только посмеялась над его пророчеством, а теперь все чаще вспоминала о нем.
Глеб Борисович был неизменно внимателен к Полине, мягок, предупредителен. При любой встрече то ли в шутку, то ли всерьез напоминал: «Не надумала дать отставку Стрижову? Не пара он для тебя. Подумай, Полина Дмитриевна, подумай».