Это было очень кстати, так как Стрижов увидел Надю и тут же стал пробираться к ней. Она же, занятая хлопотами с гостями, не сразу заметила его. Когда же увидела, от волнения прислонилась к косяку двери и с трудом уняла охватившую ее нервную дрожь.
— Здравствуй, Надюша.
Она подняла на Стрижова полные боли и тревожного ожидания глаза и чуть слышно ответила:
— Здравствуйте, Анатолий Федорович.
— Какая же ты стала…
— Какая? Все такая же.
— Ну не скажи. Красивее, взрослее, солиднее.
— Все шутите, Анатолий Федорович. А сами совсем забыли приозерцев.
Стрижов почувствовал обиду в ее голосе, поспешил оправдаться:
— Извини меня, Надюша. Забот, хлопот, работы было столько, что голова кругом… Расскажи, как ты живешь? Как ваши дела? Массив-то смотри какой отгрохали. А? Молодцы, ну просто молодцы! И домишки, прямо скажу, ничего. Хорошие дома!
Надя без подъема согласилась:
— Получилось, кажется, неплохо.
— Сергей-то где? Ну, поженились вы?
Надя тихо ответила:
— Нет… Пока нет.
— Почему же?
— Почему? — Надя вымученно, через силу улыбнулась и, словно бросившись в омут, с трудом выговорила: — Вас… все… жду…
Стрижова словно ударило током, у него вдруг перехватило дыхание. Кое-как справившись со своей растерянностью, он хотел отделаться какой-нибудь шуткой, но, увидев ее взгляд, осекся. В глазах Нади стояло такое смятение и такое трепетное ожидание какого-то щадящего ответа, что Стрижов замолк на полуслове. Он, растерянно улыбнувшись, проговорил:
— Смотри, какая ты отчаянная стала, Надюха. Нехорошо так шутить со старыми знакомыми.
Надя глубоко вздохнула:
— Какие уж тут шутки.
Эти слова были сказаны девушкой с такой безысходностью и болью, что Стрижов растерялся окончательно. Теперь он понял все.
Сколько же Наде пришлось передумать, выстрадать, сколько в одиночестве провести длинных бессонных ночей, чтобы в одной фразе выразить всю силу обуревавших ее чувств.
Стрижов постоянно видел доверчиво-восторженное отношение Нади к нему, но давно уже убедил себя, что это лишь проявление трогательной благодарности за участие в ее судьбе. И все же думал о Наде часто и много, думал с тревожащим волнением и нежностью, особенно в последнее время, на Севере. Порой робко прорывалось и самое сокровенное: вот если бы Надя была с ним, рядом… Конечно, думал он при этом, разница в возрасте велика, но вряд ли ее остановило бы это, и, вероятнее всего, его предложение она приняла бы без удивления. Пусть не по велению сердца, не по зову чувств, а в силу своих редких душевных качеств, но приняла бы.
Однако вслед за этими мыслями приходили сомнения, начинала пронзительно тревожить совесть, и Стрижов обрывал свои столь далеко идущие размышления решительно и беспощадно.
Сейчас он был почти в отчаянии. Что ответить Наде? Что сделать, чтобы не оскорбить этот ее предельно искренний, идущий от всего сердца порыв? В какой-то миг подумалось: «А может, зря я мудрствую? Забрать Надюшку и вдвоем в Зеленогорск». Но тут же возникла другая мысль: «А что потом? Мучиться от сознания нечестного поступка, постоянно упрекать себя за то, что исковеркал ее жизнь, обманул дружеское доверие Сергея? Слишком большую плату ты хочешь, Стрижов, за когда-то сделанное и не столь уж обременительное для тебя добро». Эти сомнения не были новыми для Стрижова, они всегда охлаждали его мятущиеся мысли, отрезвили его и сейчас. Он мягко, но нарочито бодро проговорил:
— Поздно, Надя, мне думать об этом, поздно… — И опять, улыбнувшись, добавил: — Это жалость ко мне в тебе говорит, от доброты сердца…
— Жалость? Да при чем тут жалость? — удивленно и нервно воскликнула Надя. Она досадливо кусала губы, еле сдерживая себя, чтобы не заплакать.
Молчал и Стрижов. Тогда Надя с болью и гневом, глядя прямо в глаза Анатолию, бросила:
— Какой же вы… черствый, какой бесчувственный, оказывается. Эх, Анатолий Федорович… — Хотела еще что-то сказать, но махнула рукой и, опустив голову, каким-то механическим шагом отошла от Стрижова в глубь зала, скрылась в толпе гостей.
Стрижов стоял, уязвленный ее обидными словами, удрученный гневом и разочарованием, явственно прозвучавшими в них. Он решил подойти к Наде, вновь попытаться объясниться, как-то сгладить впечатление от тяжелого разговора, но Нади уже не было в зале. Он подошел к Сергею Коваленко. Тот вместе с Чугуновым и Шиманским вол какой-то горячий спор с группой польских гостей. Стрижов отозвал его в сторону.
— Нам поговорить надо, Сергей. — Однако этому разговору не суждено было состояться. Ромашко был в ударе, видимо, пара рюмок коньяка сняла с него путы робости, и он агрессивно стал тащить Стрижова за собой.
— Анатолий Федорович, не сопротивляйтесь и не спорьте. Там сам Пчелин ждет.
От стола, где группировались наиболее именитые гости и куда Ромашко вел Стрижова, послышался усиленный микрофоном голос Пчелина: