— Это плохая примета для меня, и теперь я не вяжу узлы брака. Были у меня три попытки свить гнездо, но все три избранницы оказались мотыгами.
— Это как же?
— Ну, все себе да себе.
— Понятно, — скупо улыбнулся Скворцов и попросил:
— А теперь расскажите подробнее о вашей последней беседе с председателем фабричного комитета Родниковым. Помните ее?
— Ну, а как же, помню, до единого слова.
И Горбухин начал рассказывать — подробно, с деталями, с передачей прямой речи и своей, и Родникова. Под конец повествования даже выразил свое сожаление по поводу данного прискорбного случая…
Пространный монолог Горбухина до зримой ясности помог Скворцову представить ту сцену, которая разыгралась в профсоюзном комитете фабрики имени 1 Мая.
…Разговор в фабкоме был длинный, и председатель фабкома то и дело посматривал на настенные круглые часы, давая понять собеседнику, что их разговор пора завершать. Однако на сидевшего перед ним Горбухина это не производило ни малейшего впечатления. Сверля Родникова взглядом, тихо и монотонно продолжал:
— Значит, по пункту шестому, Павел Сергеевич, мы тоже с вами не сходимся? Так. Очень существенный, скажу вам, факт. Сожалею, Павел Сергеевич, сожалею. Но делать нечего. Пойдем дальше.
Родников передернул плечами. Сдерживая раздражение, проговорил:
— Сходимся, не сходимся… Мы же с вами не дипломатические переговоры ведем. Я объясняю вам, и, кажется, внятно, русским языком, что эти трое ребятишек приняты в наш пионерский лагерь законно, решением лагерной комиссии и фабричного комитета.
— Но вы не можете отрицать, что они посторонние, к фабрике отношения не имеют?
— И не отрицаю. Но их родители будут работать в лагере — и повара нам нужны, и врач тоже. Это обычная практика, одобренная вышестоящими организациями.
— Ну что же, разберемся и в этом, узнаем, что это за вышестоящие организации, которые одобряют такую, в сущности, блатную практику.
— Ну зачем же вы такое говорите, товарищ Горбухин! Объясняю вам еще раз: если у предприятия нет своих подходящих кадров для лагеря, то оно может — понимаете, может! — привлечь нужных специалистов из других организаций и может в этом случае взять ребят привлеченных работников в детский сад или пионерский лагерь. Это не возбраняется.
— Ну да, ну да. А дети своих работников пусть болтаются в городе?
— Почему? У нас же три потока. И мы, как правило, всех своих ребят обеспечиваем путевками.
— Ладно, Павел Сергеевич. Этот пункт мы с вами уже обсудили. Я, разумеется, не согласен с вами и оставляю за собой право принимать последующие меры. И я их приму. Пойдемте дальше. Коснемся теперь некоторых других проблем. Объясните мне, почему это вы так расщедрились и отвалили отдельную квартиру Крутикову? За какие такие заслуги?
— Объясняю, Савелий Кириллович. Вопрос этот решался руководством и общественностью цеха, жилищной комиссией фабрики, фабричным комитетом и затем исполкомом райсовета.
— Вот-вот. Вместо того чтобы каленым железом выжигать аморалку, вы ее поощряете…
Родников удрученно вздохнул:
— Не надо так говорить, Савелий Кириллович. Дело это известное. Не Крутиков жену оставил, а она его. И давно, более десяти лет назад.
— Да, есть такая версия. Суть, однако, не в том. Вы знаете, почему Крутикову понадобилась отдельная квартира? Чтобы предаваться своим обывательским, мещанским утехам…
Родников болезненно поморщился, перевел взгляд на блокнот Горбухина и спросил:
— У вас еще много этих самых пунктов?
— А вы что, не имеете желания выслушать? Надоело?
— Не в этом дело, Савелий Кириллович. Ведь все эти сигналы мы в вашем присутствии обсуждали в дирекции, в парткоме, в группе народного контроля, на фабричном комитете. Даны исчерпывающие ответы во все инстанции, куда вы слали свои сигналы. Сегодня эти же дела мы опять обсуждаем вот уже третий час. Поймите, у меня ведь и другие заботы есть.
Горбухин с шумом захлопнул свой объемистый блокнот и, устраивая его в пухлую кожаную сумку, с ухмылкой проговорил:
— Одним словом, вы мне предлагаете, по Чехову, по Антону Павловичу, — позвольте вам выйти вон? Так я вас понимаю?
— И в мыслях такого не было. Вы меня не так поняли, Савелий Кириллович.
Горбухин вновь достал свой блокнот и невозмутимо продолжал:
— Итак, мы подошли с вами к пункту седьмому. Он касается отстранения от работы Глафиры Кольчугиной. Что можете сказать по этому поводу?
— А о чем тут говорить? Кольчугиной санэпидемстанцией рекомендовано подобрать другую работу. Вне пищеблока. Подбираем.
— А почему так легко согласились с этими рекомендациями?
— Потому, что врачи знают эти дела лучше нас.
— Разберемся, разберемся и с врачами.
Через час собеседники дошли до тринадцатого пункта.
Когда Горбухин перевернул очередную страницу блокнота и своим басовито-хриплым голосом проговорил, что пойдем, мол, дальше, Родников не выдержал: приступ неистового гнева навалился на него тяжелой, неудержимой волной, и он, грохнув рукой по столу, взревел:
— Ну, хватит, Горбухин! Все, сил больше нет. Кончаем. Иначе я за себя не ручаюсь!