Натан обхватил ее тело поперек, прижав руки к туловищу, притянул к себе — она чувствовала своей грудью, как бьется его сердце. И вдруг ощутила прилив ужаса — нет, нет, как же так, этого не может быть!
А ведь всего мгновение назад думала, что больше ничего не осталось...
Но она ошиблась, остался жар — теперь уже совершенно явный, настоящий, порожденный не ее больным рассудком, а костром, горевшим совсем неподалеку, всего в десятке шагов от них. Ровно на том же расстоянии, на котором находилась от нее горящая гостиница в порту Врельере, та, из которой она вывела Глоринделя... Только тогда ока видела этот огонь, видела костер, знала, что он есть, — а теперь только ощущала, и это было одно и то же: видеть и знать.
— Пусти меня!
Натан сжал ее крепче, будто ждал этих слов.
— Пусти! Он там, да?! Пусти!!!
— Успокойся, Эллен! — крикнул Натан. — Он пошел за Рослин. Я не мог его остановить. Он должен был...
— Он ничего не должен! — закричала Эллен; вдруг стало очень тихо, люди, стоявшие вокруг, смолкли, только огонь трещал по-прежнему да ее собственный крик гудел у Эллен в голове. — Ты что, не понимаешь?! Она все равно собиралась его убить! Она служит этим проклятым некромантам, которые забрали моего Рассела, и Глоринделя они тоже заберут!
— Теперь уже не заберут, — сказал кто-то рядом с ней. Эллен повернула голову в его сторону, мучительно вглядываясь незрячими глазами. От этого человека не веяло жаром. От него вообще ничем не веяло — его попросту не было.
Она снова рванулась со всей яростью, на которую была способна.
— Натан, пусти меня! Я выведу их обоих, я смогу! Я же не чувствую огня!
— Тогда откуда ты знаешь, что там огонь?
Она замерла, пораженная его словами. И тут же ощутила боль — страшную боль во всем теле, в каждой его части, которой когда-либо касалось пламя: словно вся боль от ожогов, украденная у нее когда-то, разом вернулась в измученное тело... так, как возвращаются домой.
Горло Эллен свела судорога, она ткнулась лбом Натану в плечо и заплакала без слез — она думала, что от боли, но на самом деле это боль в ней плакала от радости, что снова может жить. Натан положил большую тяжелую ладонь ей на затылок, и от того, как это прикосновение не было похоже на прикосновение Глоринделя, Эллен зарыдала еще сильнее, оплакивая то, чего не могла изменить.
— Прости меня, — всхлипнула она, ткнувшись Натану в грудь опаленным лицом. — Прости меня, прости, я не смогла тебя защитить...
Толпа, вдруг словно вернувшись из небытия, разом вздохнула, будто единой грудью, и Эллен, вздрогнув, подняла голову. Она услышала усилившийся треск, будто кто-то продирался сквозь ломающиеся ветки, а потом люди разразились криками — и это были крики восторга. Эллен почувствовала, как напрягся Натан, как затвердела его рука, будто он не разделял их радости, и в то же время его сердце, к которому Эллен все еще прижималась, забилось сильнее. Он разжал руки, отпуская ее, но Эллен не двинулась с места, оставшись стоять, когда Натан побежал вперед, туда, откуда по-прежнему веяло жаром, но это уже был неопасный, беззубый жар, у которого в последний миг вырвали пищу прямо из пасти. Мысль принесла облегчение, и Эллен, закрыв глаза, отдала все свое тело во власть этого ощущения. И через несколько мгновений подумала, зная, что огонь ее слышит: «Я понимаю теперь. Ты не друг мне. Ты не жалил меня, но не оттого, что жалел. Напротив. Ты жалишь только тех, кого любишь. А меня ты отвергал. И теперь ненавидишь за то, что я тебе не отдалась, когда ты был готов меня принять, а я не видела, что твои объятия — ловушка, и на твоем лице оскал. Не видела, потому что ты меня ослепил».
Так вот, Рассел, подумала она, теперь я все о тебе знаю и больше никогда не пойду за тобой, не брошусь в тебя, и ты не оставишь ожогов на моем теле и моей душе.
— Вы живы? Миледи, вы живы? — сказал Натан и умолк — Эллен слышала, как глубоко он дышит, и поняла, что он пытается вдохнуть воздух в рот Рослин.
Глориндель, видимо, не мог этого сделать.
Через какое-то время Рослин закашляла — сипло, надрывно, будто все внутри у нее разрывалось, но Эллен уже знала, что она будет жить.
— Она будет жить, — медленно проговорил человек, голос которого она уже слышала, — человек, которого не было. — Она очищена пламенем и... выведена живой. Значит, будет жить.
— Горк, но ты же сам говорил... — неуверенно начал кто-то во всколыхнувшемся гуле голосов, но тот перебил:
— Вы все знаете старые законы. У ведьмы есть шанс быть оправданной. Эта ведьма его использовала.
— Тьма в ней все равно жива, — сказал кто-то.
— Да, жива. Но это более не наша забота. Здесь она уже никому не навредит.
Эллен пошла вперед, на толпу, вытянув руку перед собой. Она слышала, как люди отступают в стороны, чувствовала, как они смотрят на нее, — но это не были горячие взгляды и не холодные тоже, никакие, их не было, этих взглядов и этих людей. Было только одно существо, одно тело, и от него все еще пахло огнем, в котором оно только что побывало.
Пахло, да. Огонь пахнул. Солено, как слезы, которых Эллен больше не могла проливать.
