Он отвел глаза, но лишь на секунду. Через мгновение какое-то непонятное, неизведанное чувство заставило его снова заглянуть в лицо женщины и искать ее ответного нахально-насмешливого взгляда. Она долго не смотрела на него, ему показалось, целую вечность. Но вот опять движение губ и темный огонек в ее серых глазах. Алик ощутил радость, сравнимую разве с исполнением самого заветного желания.
Он не понимал, что с ним происходит. Эта женщина завораживала, притягивала, будила какую-то животную страсть. Он пожирал, раздевал ее глазами, мысленно расстегивая одну за другой пуговицы на ее легком розовато-коричневом платье.
И может, ему казалось, но он чувствовал жар и озноб от того, что она так же страстно изучает его.
На одной из станций между ними встал парень в черных джинсах, и Алик целых пять минут не видел ее глаз. В поле зрения оставались только ее ноги, небрежно заброшенные одна на другую. Но даже в этой небрежности была необъяснимая притягательность.
Парень в черных джинсах наконец-то сел на освободившееся место, и они снова смогли обменяться взглядами. Он смотрел на нее радостно и чуть испуганно, она спокойно и немножко вызывающе. Но Алика больше не раздражала ни ее внешность, ни взгляд, и даже вызов он принимал с животным восторгом.
На «Пушкинской» она грациозно встала, слегка поправила платье и шляпку и двинулась к выходу. Алик тоже вскочил и, подойдя к двери, встал за ней. Она с усмешкой взглянула на него, чуть повернув голову, и он, словно невзначай, коснулся платья на ее плече. Но она не обернулась и даже не вздрогнула.
Двери распахнулись, Алик окунулся в деловую, спешащую толпу и вдруг, так же моментально, пришел в себя. Наваждение не исчезло, она еще была в поле его зрения, направляясь к переходу на «Тверскую», но он остановился и даже не попытался ее догнать.
Он не умел знакомиться, у него напрочь отсутствовала Никитина донжуанская легкость в общении с женщинами, и он, всегда эту легкость презиравший, впервые пожалел, что не в силах догнать, познакомиться, взять телефончик.
Это все ерунда! И вообще что-то непонятное, необъяснимое, небывалое! Игра воспаленного, уставшего мозга!
Он сердито развернулся и зашагал к выходу.
Это первые признаки шизофрении, сумасшествия! Пройдет пятнадцать минут, и ее лицо навсегда исчезнет из памяти.
Пятый месяц Татьяна жила без Игоря. Поначалу она не особенно замечала это. Двадцатидневная вахтовая работа мужа приучила ее к одиночеству и притупила ощущение разлуки, но так было только в первый месяц.
Потом от Игоря стали приходить письма, ровные, спокойные, ни словом не упоминающие о разводе, с неизменно веселыми записками для Жени и Даньки. И только тогда на Татьяну навалилось одиночество. Оно злило ее своей безысходностью, хотя видимый путь к отступлению был: стоило лишь написать Игорю покаянное письмо, и все, по крайней мере внешне, встало бы на свои места. Этот выход видели все, кроме нее. Для нее такое почему-то было еще более невозможным, чем одиночество.
Она долго не отвечала Игорю, но однажды решилась и написала холодное, сдержанное письмо с просьбой о разводе. Она посчитала для себя унизительным что-то объяснять и оправдываться, самим фактом письма подтвердив все его догадки.
Началось оформление документов, и Татьяна очутилась в вакууме непонимания. Родители приняли ее решение в штыки, как и следовало ожидать. Они по-прежнему ничего не знали о Данилине и, конечно, не понимали, что произошло между дочерью и зятем. Отец прямо заявил Татьяне, что это дурь и блажь и что подавать на развод может только круглая идиотка. Мама без конца плакала и жалела детей, что раздражало Татьяну еще больше, чем гнев отца.
Впрочем, на другую реакцию родителей Татьяна и не рассчитывала. Но на их сторону решительно и бесповоротно встала Зоя. Она четко и ясно сформулировала свое отношение: Данилина нет, а оставаться одной с двумя детьми глупо и непрактично.
Поддержку в это тяжелое время Татьяна получила с самой неожиданной стороны – от дочери. Безусловно, это было не одобрение, но молчаливая помощь. Сначала Татьяна как можно мягче постаралась объяснить Жене, естественно, не упоминая о настоящей причине, необходимость развода с отцом. Потом Женька получила от Игоря письмо, написанное примерно в тех же тонах и даже в тех же выражениях. Она не плакала, внешне не переживала, не замыкалась в себе, не делилась своими размышлениями с Татьяной, но как-то тихо и незаметно стала жестким стержнем семьи. Она не давала отчаиваться и срываться матери, поддерживала хорошее настроение в доме, сглаживала непримиримость деда, успокаивала бабушку и проводила с Данькой гораздо больше времени, чем раньше.
