— Кажется, я уже протрезвела, — промолвила она, по-прежнему не глядя на него.
— Тебе должно быть стыдно. — Она глянула на него с раздражением, но он продолжил: — Потому что я не смог.
Она закрыла голову руками:
— Я идиотка.
— Не говори глупостей. — Он сел возле нее. — Это я идиот, я не смог себя контролировать.
— Так же, как и я.
— Но я не мог сделать это — имею в виду, я хотел, чтобы тебе было хорошо, но…
Она подняла голову и наконец одарила его взглядом сквозь прядь волос, спадающую на ее зеленые глаза.
— Меня это не беспокоит, Макс.
— Это неловко.
— Вряд ли.
Он откинулся на спинку стула.
— Нет?
— Это было комплиментом на самом-то деле.
— Ну ладно, это именно то, что было.
— Извини, я вела себя странно, — сказала она. — Я просто была напугана.
Он убрал ее волосы с лица и заправил прядь ей за ухо.
— Почему ты была напутана?
— Потому что ты мне нравишься. И мне хотелось, чтобы я была желанной для тебя. — Она застенчиво распрямилась и встала, решив сделать чай.
— Я хочу тебя, — сказал он. — Даже при том, что ты была немного дикой.
Она спрятала лицо в толстовке, и они рассмеялись, напряжение наконец-то спало.
— Извини. — Она все же посмотрела на него прямо.
— И ты извини. Ты удивительная, жаль только, мы поторопились из-за того, что так переживали. — Макс подошел, и Кэрис опустила глаза, поэтому он поднял ее подбородок. — Но, знаешь, есть в этом и кое-что хорошее.
Она выгнула бровь.
— Мы уже делали это. А значит, можем заняться тем же самым снова.
Она рассмеялась, когда он прикоснулся губами к ее устам и просунул язык между ее зубами. Они целовались, и Макс скользил руками по ее телу, чувствуя каждый изгиб, двигаясь вниз к ее бедрам, а потом поднял ее на кухонную стойку. Кэрис застонала и уткнулась ему в плечо. Макс целовал ее, и она скрестила ноги вокруг него.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За то, что хочешь меня, несмотря на то что я идиотка.
— Все в порядке, — сказал он, целуя ее за ухом. — Я тоже идиот.
Она обвила руками его шею, а он запустил ладони в ее волосы. Смех застыл у них на устах, и приятное возбуждение внизу животов свидетельствовало о том, что в этот раз все будет действительно серьезно.
Язык тел Макса и Кэрис давал им понять, что они злятся друг на друга. Внутри стеклянного шлема его лицо морщилось, когда он произносил слова, которые она не в состоянии была услышать, он жестикулировал руками быстрее, чем шеф-повар, измельчающий овощи. Тем временем в ее позе читалось поражение: спина ссутулена, хотя тело шевелится — жертва вечного движения невесомости.
— Я знаю, — говорит она, несмотря на то что он ее не слышит. — Я задала Озрику неправильный вопрос. Я впустую потратила наш шанс, и ты на меня злишься. Я знаю.
Они потеряли связь. Они не могут говорить или слышать друг друга. Озрик пропал. В последовавшем за этим безмолвии фрустрация[13] Макса превратилась в злость, и Кэрис, которой надоела его враждебность, поднимает руку перед его лицом, ожидая полного внимания, и начинает снова и снова прижимать четыре пальца к большому, показывая международный жест, означающий «бла-бла-бла». Разгневанный, он воскрешает свою агрессию, произнося слова, которые Кэрис никогда не услышит, но он всегда будет сожалеть о них.
Они несколько минут продолжают бороться в тишине, дрейфуя в сторону темноты. Когда успокаиваются, Макс сворачивается в клубок, охватив руками свой шлем, прижав колени к груди, и кричит. Он кричит от беспомощности их положения, оттого, что они застряли здесь и плывут в ночь, не получив полных инструкций в ЕКАВ. Он кричит о том, что не должен сейчас быть здесь, с ней, что он пробовал все, чтобы оставаться в стороне, соблюдать закон утопии, оставить ее. Но больше всего кричит из-за положения, которое сейчас угрожает ей по его вине. Через час, даже меньше, она умрет, а ему придется смотреть на это.
Она не слышит его крика. Она видит, как он, свернувшись, принял позу эмбриона, по его телу проносятся судороги, когда Макс вымещает свои эмоции. Она замечает, как они проходят волнами по его телу к конечностям. Наблюдая за этим крахом, Кэрис знает, что есть звук, которого она не слышит, и на мгновение рада этому.
Она протягивает ладонь и кладет ее на руку Макса. Вначале он пытается отмахнуться, но она настаивает.
— Прости, — шепчет Кэрис. — Мне так жаль.
Медленно он кладет свою руку поверх ее, утвердительно поглаживая ее. «Хорошо», — говорит он этим жестом и возвращается назад.
Он медленно раскручивается, его ноги вытягиваются, как у водолаза, но в полете. Руки расслабляются, выпрямляясь из плотного, жесткого клубка, в который он превратился. Макс поднимает голову и дышит, медленно и глубоко. Веревка фала между ними слегка вздымается у него на талии от движения, и он дергает за нее так, что Кэрис, привязанная вокруг ее живота, притягивается к нему, словно в па танго.
Она смотрит на него. Макс кладет руку на сердце, его голубые глаза гладят виновато.
— Я знаю, — говорит она. — Мне тоже очень жаль.
