По ряду организационных причин, и прежде всего по малому сроку работы, этот отчет комиссии не был представлен, как и Информационные материалы МТУ ВМФ 1950 года о сроке службы батарей типа ЕКТ.
Как уже упоминалось, на очередном из заседаний Правительственной комиссии в качестве главного эксперта от Черноморского флота по вопросу «…сохранения немецкими минами способности к взрыву» был заслушан начальник лаборатории МТИП минно-торпедного отдела Черноморского флота инженер-майор К.К. Гавеман. Являясь не минером, а инженером-электриком, майор обладал практическим опытом разоружения мин. Гавеман очень убедительно, доходчиво и, казалось бы, достаточно аргументированно отстаивал версию о подрыве линкора на донной мине. Его не смущало даже то, что остальные эксперты, привлеченные для работы Минной секции, не менее аргументированно доказывали, что нанести линкору столь обширные повреждения и пробить в его днище столь громадную пробоину мог взрыв значительно больший, чем в 1000 кг взрывчатого вещества типа тротила. С учетом же того, что TEA имело тротиловый эквивалент 1,3, что было равнозначно 910 кг мины LMB, а у мины RMH — 1040 кг тротила. Но, по общему убеждению, и этого заряда было явно недостаточно для нанесения линкору тех повреждений, что он получил в результате взрыва. Поэтому в ходе дальнейших обсуждений членами «минной» секции возникло предположение о «связке» ящичных мин. Но даже и при обсуждении этого варианта наиболее вероятным источником взрыва называли мину RMH. Связано это было прежде всего с тем, что на одной из ее сторон имелась выемка для аппаратуры, которая, как считали специалисты, могла создать кумулятивный эффект при взрыве. Эксперты в своем желании выдать фактическое за желаемое закрывали глаза на то, что мины сбрасывались в воду без учета последующего положения на дне. Тут как в игре в «кости»… — один шанс из шести возможных. То есть «кумулятивная» выемка могла быть направлена в том числе и в сторону дна… Тем более не стоило рассчитывать на кумулятивный эффект от «связки» ящичных мин… Взрыв был бы объемным, с мощным газогидродинамическим ударом в корпус корабля. Как минимум — порвало бы в клочья все палубы и разворотило борта. Как максимум — оторвало бы всю носовую часть линкора, с неминуемой детонацией погребов носовых башен. Но какой бы ни была мина или связка, боеспособность и живучесть каждой из мин определялась ее аппаратной частью и главным механизмом — магнитным замыкателем, приводящим в действие взрыватель мины. Мина RMH имела полный комплект приборов и в конце войны — самый совершенный магнитный замыкатель типа М-2. Но и здесь, определенно действуя на психику членов секции, а затем — и членов Государственной комиссии, Гавеман «образно» и «доходчиво» сравнивал взрыватель этой мины, оборудованной прибором срочности, с примитивным «будильником», который мог остановиться и вновь пойти, если по нему «…сильно стукнуть…». Очень похоже, что Гавеман своими обширными специальными знаниями и главное — своей мощной харизмой обаял всех остальных членов «минной» секции.
Эта версия с «будильником» была озвучена Гавеманом на всех уровнях, принята экспертами и утверждена членами Правительственной комиссии и Минно-торпедным управлением (МТУ) Черноморского флота. Эта же версия стала официальной и уже более полувека не вызывала возражений.
И это притом что целый ряд заключений, выполненных специалистами-минерами к назначенному сроку, по приказанию тех же членов Государственной комиссии уже не подтверждали выводов начальника лаборатории МТИП ЧФ Гавемана. Но эти заключения уже не были рассмотрены Правительственной комиссией, так как к этому времени она спешно «свернула» свою работу.
Так, уже в марте 1956 года в докладе начальника Главного штаба ВМФ адмирала В.А. Фокина — «Описание обстоятельств и причин гибели линкора “Новороссийск”, однозначно звучало: «Причина гибели — подрыв на мине». Этим официальным заявлением, наверняка согласованным с главкомом ВМФ С.Г. Горшковым, любая дальнейшая полемика в военноморских кругах по версиям гибели линкора становилась «… крайне нежелательной».
