Загадка гибели линкора «Новороссийск» полностью

В процессе нашего расследования мы отдельно остановимся на личности майора Гавемана — начальника минной лаборатории, привлеченного комиссией в качестве эксперта. Так, Гавеман, явно ангажированный командованием ВМФ на отстаивание версии взрыва донной мины, настолько активно отстаивал эту версию, как первопричину последующей гибели линкора, что поставил в сложное положение того же начальника МТУ флота капитана 1-го ранга Марковского. Поначалу тот аргументированно доказывал, что не могла отдельная донная мина нанести линкору столь существенные повреждения, в конечном итоге ставшие первопричиной его гибели. Кроме того, Марковский обратил внимание членов Государственной комиссии на тот очевидный факт, что «…взрыв донной мины должен был вызвать воронку диаметром 20 м и глубиной 2–3 м. ...Я не имел точных размеров всех пробоин по взрыву, но у меня получается, что для пробития четырех палуб нужно не менее 900 кг тротила», — очень квалифицированно докладывал капитан 1-го ранга… Но при очередной «беседе» в присутствии вице-адмирала Горшкова вдруг (?) заявил: «…Можно и предположить, что было две мины немецкого типа. У немцев была взрывчатка типа нашего ТГА, а по силе взрыва примерно такая же».

Да, видимо, трудно было отстаивать Марковскому свое мнение профессионала в присутствии бывшего командующего флотом, а на тот момент члена Правительственной комиссии адмирала Горшкова, после неоднократных реплик Гавемана в пользу «минной» версии гибели линкора… Очень похоже, что, исходя из этих обстоятельств, произошел неожиданный поворот в его показаниях: «.. Возможности взрыва мины я не исключаю, но мины той, которая имела неисправность взрывателя. При механическом воздействии она может прийти в действие. Может быть только отдельная мина, которая не была вытравлена при тралении», — окончательно сдался начальник Минно-торпедного управления флота во внутренней борьбе между профессиональной честью и нежеланием своими суждениями противоборствовать уже устоявшемуся мнению комиссии.

Мы рассмотрели один из примеров неприкрытого давления на экспертов и специалистов, привлеченных для выработки объективного, аргументированного решения об источнике взрыва… Были и другие…

Для того чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с процессом снятия свидетельских показаний с командира дивизиона главного калибра капитан-лейтенанта Марченко.

«…Накануне мы выгружали часть боекомплекта, и потому у всех, наверное, осталась в памяти опасность этой работы.

Тем более что взрывчатые вещества в снарядах были старые, еще итальянские… Тут и аналогия с “Императрицей Марией" сработала (там ведь именно погреба рванули). В общем, так начальству и доложили, так и в Москву пошло, так и Хрущеву сообщили… Тот распорядился: “Виновных — под суд!"

Самое страшное на флоте — это передоклад. Начальство не любит, когда подчиненные берут свои слова обратно: “Ах, извините, мы ошиблись!”»

Самое бы время вспомнить Марченко о том, что, согласно директиве ГШ ВМФ, боезапас главного калибра разрешалось загружать на линкор только по сигналу «военная опасность», а хранить предполагалось в двух арсеналах — в Севастополе и Геленджике под Новороссийском. Эта чрезвычайная мера вызвана взрывом одного из бронебойных снарядов боекомплекта, находившегося на береговом хранении в арсенале Сухарной балки.

«…Короче говоря, меня “назначили” виновником взрыва, и следователи — это были еще те ребята, не забывайте, после смерти Сталина не прошло и трех лет, — повели дело к взрыву погребов…»

Положение Марченко было преотчаянным: из огня взрыва он попал в полымя допросов. Ему не верили, его не хотели слушать, ему подсовывали протоколы с его переиначенными показаниями. Марченко их не подписывал. В десятый, а может, в сотый раз его спрашивали: