Загадка Пушкина полностью

Пожалуй, обо всем этом не стоило бы вообще говорить, не будь пушкинский миф о мудром, смелом и благородном борце с деспотизмом предельно лжив, от начала до конца, и если бы притом легендарное представление о личности Пушкина не тяготело над читателями его стихов. В результате по сей день пушкинские стихотворения «В Сибирь» и «Арион» ошибочно трактуются как героическое противостояние тирании. (Подробный разбор этих произведений читатель найдет в следующей части моей книги.)

Бывший «певец свободы» безропотно старался прижиться в «чудовищной империи, в которой всякий полицейский надзиратель — царь, а царь — коронованный полицейский надзиратель»⁹⁷ (А. И. Герцен). Угроза впасть в немилость у власти (будь то Николай I или Бенкендорф) рисовалась воображению Пушкина как абсолютное зло, чреватое жуткими бедами.

Несть числа попыткам хоть как-то оправдать постыдную и нелепую трусость Пушкина, особенно с тех пор, как его объявили идеальным воплощением русского человека и предметом национальной гордыни. «Детям (Герцену, Огареву), женщинам, молодым людям было понятно то, что не было понятно Пушкину, — в это не верится. Они понимали то, что Пушкин понял ценой бесчисленных унижений и обид к концу жизни? Ничего себе заблуждение! И это — умнейший человек России? Да, умнейший, потому что заблуждений не было. Была борьба за возможность жить и писать стихи»⁹⁸, — писал, к примеру, А. С. Кушнер.

В процитированном абзаце происходит бой с воображаемым оппонентом. Силы слишком неравны, поскольку в качестве противника выступает здравый смысл, оперирующий фактами. Приходится вслух признать, насколько убогим выглядит пушкинское малодушие, и отойти в глухой защите на последний рубеж обороны, после чего в ход идет вовсе беспомощный трюк — подмена понятий. Элементарное ползучее шкурничество объявлено борьбой мудреца за спасение его жизни, а в конечном счете, подвигом во имя творчества.

Возникает соблазн углубиться в полемические дебри, например, обсудить, насколько николаевский режим угрожал жизни Пушкина. Тут можно долго переливать из пустого в порожнее, не приходя к осмысленному результату.

Вряд ли нужно спорить и о том, каких результатов может добиться писатель, твердо решивший скрывать свой подлинный «образ мыслей, политический и религиозный» (XIII, 265) из страха перед властями. Ценность произведений, купленных такой ценой, заведомо будет проблематичной. Недвусмысленный вердикт в данном случае вынесли современники зрелого Пушкина, потерявшие интерес к его творчеству.

Предпринятое А. С. Кушнером боксирование с тенью лишено смысла, ибо давным-давно погибший поэт не нуждается в наших обличениях или похвалах. Но жизнь и творчество Пушкина, ставшие самой загадочной аномалией русской культуры, требуют наконец объяснения. Только и всего.

В поисках истины приходится соскрести золоченую коросту мифа. Тогда удается различить, что зрелый Пушкин в своем творчестве по большей части так же уклончив, неискренен, боязлив, как и в жизни. Львиная доля его мыслей и переживаний осталась под спудом, и лишь чтение пушкинских писем позволяет выяснить, насколько жадно он интересовался политикой и до чего болезненно воспринимал уродства российской деспотии.

Незадолго до гибели, в письме П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г. Пушкин писал: «Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко» (XVI, 172–173, 393 — франц.). Процитированные пушкинские слова хорошо известны, часто поминаются, их принято воспринимать со скорбью и сочувствием.

Спору нет, при Николае I, под сенью полицейского режима в России самым пышным образом расцветало низкопоклонство и хамство. Однако, смею заметить, никак иначе и не могло быть, если даже знаменитый поэт, будучи лично знакомым с царем и пользуясь его благосклонностью, неизменно боялся урезонить власть, беспечно топтавшую его честь и достоинство.

И если Чаадаев «хорошо сделал», если «многое» в его статье «глубоко верно», спрашивается, что же мешало Пушкину громко высказаться в его поддержку? Наверно, тут камнем преткновения стало не что иное, как неизбывный, хронический страх перед властями. Напомню, что пушкинское письмо Чаадаеву не было даже отослано.

Вырисовывается достаточно простая и наглядная ситуация. Один из лучших, любимейших друзей поэта объявлен сумасшедшим и посажен под домашний арест за статью, в которой высказаны важные, насущные и справедливые мысли. А Пушкин опасается даже послать ему частное письмо со словами поддержки. Вот каковы на самом деле его верность друзьям и благородство, не говоря уж о смелости.