Загадка Пушкина полностью

Не рискую вдаваться в пространные рассуждения о том, насколько тесно в искусстве эстетическое начало переплетено с этическим. Можно, впрочем, привести высказанные именно в связи с Пушкиным слова В. С. Соловьева: «Поэзия может и должна служить делу истины и добра на земле, — но только по-своему, только своею красотою и ничем другим. Красота уже сама по себе находится в должном соотношении с истиной и добром, как их ощутительное проявление»¹¹³ (курсив автора). Это простенькое, в сущности, соображение высказано еще в позапрошлом веке, но, как ни удивительно, гениальный Пушкин до подобого уровня мышления подняться так и не сумел.

Добавлю лишь, что бесчеловечная красота невозможна по определению, что безнравственность всегда уродлива, наконец скажу, что по-настоящему талантливый человек никогда не заносчив, а самовлюбленная кичливость служит четким признаком скудоумия и ущербности.

«Соблазн ощущения своего избранничества, своей исключительности — вечный соблазн, подстерегающий поэта. Так легко и утешительно поделить мир на пишущих и непишущих, посвященных и непосвященных. Тогда и простить себе можно то, чего нельзя простить, и отказать другому в способности „мыслить и страдать“ по той причине, что он об этом не пишет, а молчит. Этот обветшавший, ощущаемый сегодня чуть ли не как допотопный подход к поэзии и жизни продолжает калечить и разрушать жизнь, разъедать поэтический дар и оригинальность, толкая поэта к прямой пошлости»¹¹⁴, — наставительно писал А. С. Кушнер о своих младших собратьях по перу. Вкрапливая в текст цитату из досточтимого классика, он не заметил, что его здравое суждение прежде всего относится к Пушкину, ведь стихотворение «Поэт и толпа» преисполнено неприкрытой пошлости от первой и до последней строки.

Какой бы ни была степень литературной одаренности, она все-таки не может придать нравственному уродству привлекательный вид. И автор «Поэта и толпы», судя по всему, даже не отдавал себе отчета, до чего убог изображенный им стихотворец, пышущий злобой и спесью.

Если попытаться составить перечень самых отвратительных и постыдных произведений в мировой литературной классике, то стихотворение «Поэт и толпа» наверняка займет первую строчку списка.

Впрочем, иному читателю может показаться, что автор «Поэта и толпы» лишь ненароком унизил «рабов нужды», а в сущности он громогласно отстаивал свою творческую свободу от узколобых посягательств критики. Так, например, С. М. Бонди писал: «мы знаем, как решительно отклонял от себя Пушкин в эпоху его зрелого творчества обязанность проповедовать что-либо, учить чему-нибудь, как он горячо спорил с критиками, требовавшими от него как от поэта „провозглашения“ полезных (с их точки зрения) истин»¹¹⁵.

При таком ракурсе черствое высокомерие и самодовольную тупость «поэта-олимпийца»¹¹⁶ (Ю. М. Лотман), вдруг затеявшего перебранку с «бессмысленным народом», можно вроде бы счесть вполне извинительными.

В комментариях к десятитомному собранию сочинений Пушкина Б. В. Томашевский объяснял, что стихотворение «Поэт и толпа» является «ответом на требования дидактического морализма, какие предъявлялись Пушкину»¹¹⁷.

Сравним утверждение пушкиниста со словами самого поэта, который двумя годами позже в черновых заметках, опубликованных впоследствии под названием «Опровержение на критики», писал: «в течении 16-ти летней авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну критику (не говорю уж о ругательствах)» (XI, 143). Значит, Пушкин либо напрочь забыл о своем стихотворении «Поэт и толпа», либо отнюдь не считал его возражением на критические придирки. Как ни причудливо выглядят оба предположения, второе из них заслуживает внимания. К нему нам предстоит вернуться немного позже.

Респектабельная академическая точка зрения, афористически выраженная Б. В. Томашевским, разделяется всеми пушкинистами как бесспорная. Ныне Ю. В. Лебедев, развивая ту же мысль, поучает школьников: «Пушкину нужно было научить своего читателя не путать литературу с рифмованной проповедью, не отождествлять искусство мышления образами с рифмованным публицистическим трактатом. И сделать этот переворот в сознании публики, воспитанной на образцах младенчески незрелой литературы XVIII века, было не просто. Требовалась особая страстность, огненный поэтический напор, бьющий по самолюбию современников, развенчивающий примитивный взгляд на искусство у действительно еще „не просвещенного“ на этот счет народа»¹¹⁸.

Естественно, автор учебника отлично понимает, что любого подростка, прочитавшего «Поэта и толпу», по меньшей мере обескураживает барское хамство классика. Поневоле Ю. В. Лебедев берет на себя роль сладкоречивого адвоката, но ему никак не удается обойти каверзные неувязки. Выходит, столь откровенно презираемый Пушкиным черный люд, этот «поденщик, раб нужды, забот» обладает солидным уровнем начитанности, будучи воспитанным, ни много, ни мало, «на образцах младенчески незрелой литературы» предшествовавшего века.