Возвращаясь теперь к стихотворению «Поэт и толпа», отметим, что оно никак не могло быть откликом на статью Надеждина, поскольку увидело свет (под заглавием «Чернь») месяцем ранее. Наоборот, расторопный критик ухитрился сардонически обыграть пушкинские строки: «Стихи гладкие, плавные, легкие, как бы сами собою сливаются с языка у Поэта. … Увлекаясь их пленительною гармониею, невольно иногда негодуешь и спрашиваешь: „Зачем эти прекрасные стихи имеют смысл? Зачем они действуют не на один только слух наш?“»138.
Перед нами снова возникает вопрос о том, какие именно критические отзывы настолько взбесили Пушкина, что он разразился пространным и желчным стихотворным манифестом. Но на диво скрупулезные в других случаях пушкинисты почему-то избегают конкретных цитат и, как уже сказано, не к месту поминают разве что Булгарина.
Повторяю, существенно важным представляется то, что поэт из принципа брезговал ввязываться в полемику со своими критиками, тем более, защитников у него хватало. Например, С. П. Шевырев в статье «Обозрение русской словесности за 1827 год» на страницах «Mосковского Bестника» решительно отвергал нападки скудоумных ревнителей нравственности на Пушкина: «Хотят, чтобы он создавал в своих поэмах существа чисто нравственные, образцы добродетели. Напомним, что не дело поэта преподавать уроки нравственности»139.
Примем во внимание также время написания «Черни»: «Первоначальный набросок (ЛБ № 2367) датируется предположительно августом — началом октября 1827 г.; самое стихотворение написано во второй половине сентября (?) — декабре (не позднее 9-го) 1828 г.» (III/1, 1174). К тому времени досада на прошлогодние благоглупости «строгих аристархов» наверняка потеряла остроту, к тому же они успели получить публичный отпор в статье Шевырева. Вместе с тем мощный эмоциональный накал стихотворения позволяет сделать осторожное предположение о выплеске именно свежей обиды.
Опять-таки, вопреки своему обыкновению, Пушкин публикует «Чернь» в «Московском вестнике» (1829 г., ч. I) практически сразу, спустя месяц после написания, не давая стихотворению отлежаться год-другой. Таким образом, есть все основания полагать, что стихотворением «Чернь» Пушкин непосредственно ответил на критическую бестактность, выходившую из ряда вон и оскорбившую его до глубины души.
«Стихотворения Пушкина — и философские, медитативные в том числе — это чаще всего стихотворения „на случай“. Это поэзия, которая существует не автономно, не в себе самой; это поэтический рассказ, который мотивируется не готовой идеей поэта, а живым и конкретным фактом, конкретным жизненным впечатлением»140, — подметил Е. А. Маймин. Хотя это весьма точное наблюдение вряд ли распространяется на всю лирику Пушкина, да и успеха поисков оно не гарантирует, попробуем все же выяснить, какая именно рецензия в 1828 году дала непосредственный толчок вдохновению поэта, написавшего «Чернь».
Пожалуй, самым заметным событием в литературной критике той поры стала дебютная статья И. В. Киреевского «Нечто о характере поэзии Пушкина», опубликованная под псевдонимом 9.11 в журнале «Московский вестник» за 1828 год, часть VIII, № 6.
Вознамерившись дать широкий обзор пушкинских произведений, начиная с «Руслана и Людмилы», кончая опубликованными отрывками из «Бориса Годунова», автор заранее предвидел упреки в том, что начинающий критик самонадеянно взялся рубить дерево не по себе. Поэтому он предварил рассуждения заклинанием от собственной робости: «Там, где просвещенная публика нашла себе законных представителей в литературе, там немногие, законодательствуя общим мнением, имеют власть произносить окончательные приговоры необыкновенным явлениям словесного мира. Но у нас ничей голос не лишний. Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще обязан выражать свой образ мыслей перед лицом публики, если, впрочем, не препятствуют тому посторонние обстоятельства, ибо только общим содействием может у нас составиться то, чего так давно желают все люди благомыслящие, чего до сих пор, однако же, мы еще не имеем и что, быв результатом, служит вместе и условием народной образованности, а следовательно, и народного благосостояния: я говорю об общем мнении. К тому же все сказанное перед публикой полезно уже потому, что сказано: справедливое — как справедливое; несправедливое — как вызов на возражения»141.
Безусловно Киреевский не вкладывал в эти слова никакого подспудного смысла. Хотя из-за повальной манеры тогдашних критиков уснащать рецензии колкостями под видом отвлеченных рассуждений, не говоря уж о подцензурном обыкновении читать и писать между строк, Пушкину тут вполне мог почудиться злоехидный намек. Но даже если поэт и не воспринял зачин статьи как замаскированный личный выпад, прекраснодушие молодого критика не могло вызвать у него ничего, кроме желчного раздражения.
