Загадка Пушкина полностью

Точно так же странной и непоследовательной выглядит позиция Булгарина в процитированной статье, причем не только потому, что разрушается его канонический облик заклятого пушкинского врага. Автор «полулубочных романов», не брезговавший «прямыми дидактическими комментариями»¹³¹ (В. Э. Вацуро), на страницах периодики неизменно выступавший как ревнитель блага Отечества, общей пользы и «усовершенствования нравственности»¹³², в своем отзыве о Пушкине вдруг проявляет широту взглядов и ополчается против попыток навязать поэзии оковы моралистического ригоризма. Чудеса, да и только.

Совершенно парадоксальный выверт булгаринских литературных пристрастий все же поддается объяснению, если распознать за словесным флером прямую стратегическую цель. А она как нельзя лучше обрисована им в письме начальнику канцелярии III отделения М. фон Фоку.

«Общее правило: в монархическом неограниченном правлении должно быть как возможно более вольности в безделицах. Пусть судят и рядят, смеются и плачут, ссорятся и мирятся, не трогая дел важных. Люди тотчас найдут предмет для умственной деятельности и будут спокойны, — втолковывал жандарму хитроумный Булгарин. — „Mais comprimer la pensee dans les bagatelles, c’est l’etendre par des choses graves[17]. Вам известно, что было главною причиною 14-го декабря, а юношество и ныне то же. Дать бы летать птичке (мысли) на ниточках и все были бы довольны“»¹³³.

Конфиденциальный булгаринский совет сразу вызывает в памяти чистосердечно выраженное кредо умудренного ссылкой Пушкина: «Я пишу всякие пустяки, что в голову придет, а в дело ни в какое не мешаюсь»¹³⁴.

Здесь нельзя не подивиться тому, до какой степени пушкинские творческие устремления отвечали макиавеллистской стратегии Булгарина, вплоть до точных словесных совпадений. Оба маститых литератора всячески одобряли и оправдывали вынужденное бегство поэта в сферу изящных «les bagatelles», «пустяков». Негласное дозволение «вольности в безделицах» преподносилось публике как уютный канон «искусства для искусства» с его высокомерным запретом на борьбу и протест, по сути обрекающий стихотворца на игру в эстетические бирюльки и довольство растительным существованием.

И ведь Булгарин с очевидностью не оказался одиноким в понимании того, что подчеркнуто бесполезная поэзия приносит немалую государственную пользу, ибо создается видимость расцвета искусства и кипучей общественной жизни, но при этом умственная жизнь публики сосредоточена вокруг «пустяков». Как сообщил Пушкину 22 августа 1827 г. А. Х. Бенкендорф: «Графа Нулина государь император изволил прочесть с большим удовольствием» (XIII, 336).

Обычно царские отзывы о стихах Пушкина в передаче шефа жандармов грешили лапидарностью и суховатостью, но на сей раз в тексте письма сквозит восторженная похвала. Ничего удивительного, ведь «прелестная» (XIII, 336), по выражению жандарма, «пиеса» за подписью бывшего «певца свободы» непосредственно служила к выгоде полицейского режима и обладала той самой презренной «пользой», от которой рьяно открещивался автор «Поэта и толпы».

По знаменательному совпадению, в том же письме «к напечатанию дозволяются», среди прочего, «Стансы», а «Песни о Стеньке Разине», «при всем поэтическом своем достоинстве» (XIII, 336), оказываются запрещены. Так что и в целом, и в деталях предпочтения коронованного цензора выражены яснее ясного.

Не приходится гадать, почему именно «Граф Нулин» оказался удостоен особого монаршего благоволения и цветистых похвал в «Северной Пчеле». Поэт, чье громкое имя публика воспринимала «как символ свободолюбия и протеста» (Б. С. Мейлах)¹³⁵, демонстративно отверг свою пророческую миссию, принявшись сочинять милые рифмованные безделушки. Столь же закономерно, что прогрессивные критики, в отличие от Булгарина, приняли «Графа Нулина» в штыки.

Молодой разночинец Н. И. Надеждин опубликовал в «Вестнике Европы» (1829 г., № 3) разносную рецензию на «Графа Нулина» — «драгоценное произведение, в котором, как в микрокосме, отпечатлевается тип всего поэтического мира», сотворенного «Корифеем нашей Поэзии»¹³⁶.

«Никогда произведение не соответствовало так вполне носимому им имени. Граф Нулин есть нуль во всей математической полноте сего слова» (курсив автора), — зло ехидничает критик. Содержание поэмы он вовсе отказывается разбирать за отсутствием такового: «Мыльный пузырь, блистающий столь прелестно всеми радужными красками, разлетается в прах от малейшего дуновения… Что же тогда остается?.. Тот же нуль — но вдобавок… бесцветный!»¹³⁷ (курсив автора).