Загадка Пушкина полностью

В расцвете юности «певец свободы» поплатился за свободомыслие шестью годами мучительной для него опалы, быстро раскаялся в содеянном и, начиная с 1822 года, в черновых набросках упорно провозглашал бесплодность своих попыток воздействовать стихами на умонастроения общества. И вот Киреевский, указывая на обязанность «выражать свой образ мыслей перед лицом публики», полезную для «народного благосостояния», невольно наступил Пушкину на старую мозоль. Подмеченное обстоятельство до некоторой степени объясняет, почему препирающийся с «чернью» поэт смахивает не столько на «божественного посланника», сколько на разозленного дурака.

Возьмем на заметку весьма значимую деталь. В ознаменовавших разгар Кишиневского кризиса стихах — «Второе послание Раевскому („Ты прав, мой друг — напрасно я презрел…“)» (1822), «Ф. Н. Глинке» (1822), «Мое беспечное незнанье…» (1823), — ведя речь о читающей публике, Пушкин однозначно именует ее «толпой». Такая же иносказательность сохраняется и в стихотворении «Поэт и толпа», но теперь, наряду с ней, употреблены два равноправных синонима, «народ» и «чернь».

Казалось бы, смысловые оттенки этих трех слов далеко не однородны, и безусловный знак тождества между ними настораживает внимательного читателя. Но такое странное приращение лексического ряда случилось неспроста.

Вернемся к статье Киреевского. Предпринятое в ней рассмотрение этапов пушкинского творчества, взвешенное и безусловно уважительное, где легкие нарекания соседствуют с признанием бесспорных заслуг, заканчивается так.

«Утешительно в постепенном развитии поэта замечать беспрестанное усовершенствование; но еще утешительнее видеть сильное влияние, которое поэт имеет на своих соотечественников. Немногим, избранным судьбою, досталось в удел еще при жизни наслаждаться их любовью. Пушкин принадлежит к их числу, и это открывает нам еще одно важное качество в характере его поэзии: соответственность с своим временем.

Мало быть поэтом, чтобы быть народным; надобно еще быть воспитанным, так сказать, в средоточии жизни своего народа, разделять надежды своего отечества, его стремление, его утраты, — словом, жить его жизнию и выражать его невольно, выражая себя. Пусть случай такое счастье; но не так же ли мало зависят от нас красота, ум, прозорливость, все те качества, которыми человек пленяет человека? И ужели качества сии существеннее достоинства отражать в себе жизнь своего народа?»¹⁴² (выделено автором).

Как следует вчитавшись в зачин и концовку статьи Киреевского, мы можем наконец понять, почему рассвирепел автор стихотворения «Чернь».

От него, родовитого аристократа и «божественного посланника», нахальный критик потребовал проникнуться устремлениями «народа», сиречь презренных кухарок и дворников, чтобы выражать их нужды и чаяния, «отражать в себе» их убогую жизнь. Быть поэтом как таковым, согласно Киреевскому, недостаточно, ведь «небес избранник» обязан всей душой сродниться с гущей темного простонародья. Что еще возмутительнее, критик излагал свой жалкий вздор под соусом ненавистного для Пушкина служения общественной пользе, за которое поэт подвергся гонениям в цветущей юности.

На мой взгляд, источник пушкинского вдохновения в данном случае установлен бесспорно. А чтобы убедить сомневающихся, давайте обратим внимание на время и место публикации стихотворения. Сочинив предельно резкую отповедь Киреевскому под заглавием «Чернь», Пушкин решил ее опубликовать, причем незамедлительно, все в том же «Московском Вестнике» за январь, «когда не только прервались идейные и даже деловые связи Пушкина с журналом, но и „Московский вестник“ перестал, в сущности, быть органом „любомудров“, что произошло уже в конце 1828 года»¹⁴³ (Л. Я. Гинзбург).

Теперь, поскольку стало ясно, на какую именно критическую статью откликнулся Пушкин стихотворением «Поэт и толпа», заложенный в нем смысл предельно проясняется. До сих пор многочисленные толкователи этого пушкинского произведения отчаянно плутали между трех слов, «народ», «чернь» и «толпа», выстраивая свои рассуждения на кажущихся очевидными нестыковках. (Вообще говоря, согласно традиционному подходу пушкинистов, если в сакральном тексте гения вдруг явно вспучиваются дурацкие огрехи, они служат путеводной нитью к восхитительному глубинному смыслу).

К примеру, В. С. Соловьев писал: «назло очевидности, не позволяющей принимать в буквальном смысле слова „чернь“ и „народ“, Пушкина до сих пор одни восхваляют, а другие порицают за его аристократизм по отношению к народу». По его мнению, в обоих случаях смысл стихотворения воспринят искаженно, ведь «поэт не мог иметь враждебного столкновения с простым народом из-за поэзии, этому народу неизвестной», следовательно, у Пушкина поэту противостоит «не общественная, а умственная и нравственная чернь»¹⁴⁴.