Загадка Пушкина полностью

Лживость этих утверждений очевидна. В действительности знаменитый «певец свободы», принявшийся сочинять славословия царю вперемешку с рифмованными «пустяками», послужил замечательным украшением и моральной опорой полицейского режима.

Как сказал в нобелевской речи А. Камю, «искусство идет узкой тропой, по обе стороны которой пропасти, именуемые фривольностью и пропагандой»¹⁵⁴. Балансировать на этой тропке всегда нелегко, к тому же в переломные эпохи она неумолимо сужается, приобретая остроту бритвенного лезвия. Однако автор стихотворений «Стансы» и «Клеветникам России», а также поэм «Граф Нулин» и «Домик в Коломне» умудрился впасть в обе крайности сразу, и обе они как нельзя лучше гармонировали с ключевыми интересами николаевского деспотизма.

«Мысль, что искусство должно служить самому себе, что оно составляет отдельный, независимый свой мир, что чем художник безучастнее в своих произведениях или чем он объективнее, как выражались тогда, тем выше — эта мысль была самою рельефною и господствующею в литературе тридцатых годов, — вспоминал И. И. Панаев. — Пушкин развивал ее в своих звучных, гармонических стихах и довел ее до вопиющего эгоизма в своем стихотворении „Поэт и чернь“, которое все мы декламировали с восторгом и считали чуть ли не лучшим из его лирических стихотворений. Все замечательные литературные деятели тогдашнего времени вслед за Пушкиным и кипевшая около них молодежь были ревностными, горячими защитниками искусства для искусства»¹⁵⁵.

Предложенное полковником Бибиковым ласковое укрощение Пушкина принесло великолепные дивиденды. Авторитет общепризнанного гения оказался мощным рычагом, переключившим течение общественной мысли в отрадное для тайной полиции русло. Как предписывала иезуитская булгаринская стратегия, публика охотно тешилась «безделицами», а общественная мысль покорно «летала на ниточках».

В процитированных мемуарах И. И. Панаева без прикрас дается картина общественных нравов той поры: «Реакция после 14 декабря была страшная, все присмирело и оцепенело, запуганное большинство предалось личным интересам — взяточничеству, грабежу и удовлетворению своего чиновнического самолюбия, замаскированного верноподданническими чувствами; незначительное меньшинство мыслящих людей нашло себе примирение и успокоение в немецкой философии и отыскивало в ней данные для возвеличения самодержавного произвола»¹⁵⁶.

Немудрено, что в такой обстановке циничное оскопление родимой словесности, превращаемой в никчемную побрякушку, не только заслуживало благоволения властей, но и пришлось по душе многим служителям муз. «Литература способствовала общественной дремоте, занявшись исключительно искусством и ратуя с дон-кихотскою яростию за нелепый принцип „искусства ради искусства“»¹⁵⁷, — отмечал спустя тридцать лет И. И. Панаев.

О том же самом в 1846 г. писал Н. В. Гоголь:

Укреплению николаевского режима на первых порах в высшей степени поспособствовали громадный авторитет и громкая слава лучшего поэта России. Слишком многим было тогда невдомек, что служение «чистому» искусству на деле оборачивалось безропотным прислуживанием грязной полицейщине, что указанный великим Пушкиным путь к вершинам истинного творчества ведет прямиком под каблук жандармского сапога.

По заманчивой стезе «искусства для искусства», одобренной Булгариным и протоптанной Пушкиным, бодро шествовала целая когорта литературных пустозвонов, вроде прославленного тогда и напрочь забытого ныне Н. В. Кукольника. Хуже того, модному поветрию поначалу не смогли противостоять даже лучшие умы того времени, В. Г. Белинский и его друзья. Они, как свидетельствовал тот же И. И. Панаев, «запутавшись в гегелевских определениях и формулах, отыскивали примирения во всем — и в литературе и в жизни, примирения во что бы то ни стало, и с такими вещами, с которыми нет возможности примиряться», при этом «знаменитый принцип „искусства для искусства“ возведен был ими в вечный закон, а отрицающие или не признававшие его предавались строгой опале, как люди тупоумные, лишенные эстетического чувства»¹⁵⁹.