Изрядно подобрев к Пушкину в связи с личным знакомством, Н. И. Надеждин все-таки душой не кривил и своей позиции не переламывал. Ибо двумя годами ранее, сурово разгромив седьмую главу «Евгения Онегина», он, тем не менее, писал: «Талант Пушкина я признавал всегда — талантом: и как больно было видеть это сокровище — иждиваемым всуе… в угождение ветренному легкомыслию… на посмешище здравому вкусу!..»223.
Отягощенный репутацией занудливого начетчика, этот припечатанный пушкинской эпиграммой «болван-семинарист» (III/1, 175) все же обладал хорошим эстетическим чутьем. Например, он по достоинству оценивал одно из самых великолепных стихотворений поэта: «Не то, чтобы дарование Пушкина дряхлело и истощалось в силах: напротив, оно напрягается иногда до исполинского, заоблачного величия, как н. п. в поэтической думе о Казбеке, принадлежащей 1829 году»224.
Как видим, из рядов тупой и косной толпы, жестоко травившей гения, приходится исключить, как минимум, одного чуткого критика. Поскольку Н. И. Надеждин понимал творчество Пушкина, выходит, он тоже «обогнал свое время». Тем не менее, он, как и публика, прекрасно сознавал, что изощренный поэтический фейерверк в «Евгении Онегине» сверкает впустую, и его цветных искр недостаточно, чтобы рыхлый дамский роман с примитивной любовной интригой превратился в шедевр мирового класса.
Современники обладали возможностью судить о Пушкине взвешенно и честно. На смену их незамутненному пониманию с годами пришли разглагольствования о «загадке Пушкина», когда поэт стал превращаться в идола, когда о нем стали произносить юбилейные речи, писать диссертации, ставить за него отметки в дневнике. В конце концов любовь к Пушкину стала поголовной обязанностью, и уже никого не смущало, что принудительное обожание под государственным надзором вырождается в гигантскую «таинственную» пошлость.
При жизни Пушкина, представьте себе, «Евгения Онегина» воспринимали как литературное произведение, а не как повод для экстаза. Поэтому читатели еще могли отделить зерна от плевел. Кн. П. А. Вяземский некогда высказался очень метко: «До сей поры главная поэзия его заключалась в нем самом. Онегин хорош Пушкиным, но, как создание, оно слабо»225.
Это строки из письма А. И. Тургеневу, датированного 18-м апреля 1828 г., когда были готовы еще только шесть глав романа в стихах. После того, как Пушкин завершил свое крупнейшее творение, допущенные им в «Евгении Онегине» недочеты стали очевидными во всей их наготе.
Автор анонимной рецензии на «Евгения Онегина» в «Московском телеграфе» за 1833 г. отмечает: «О нем хотели рассуждать как о произведении полном, а Поэт и не думал о полноте. Он хотел только иметь рамку, в которую можно было бы вставлять ему свои суждения, свои картины, свои сердечные эпиграммы и дружеские мадригалы»226.
Здесь заметна почти буквальная перекличка с упомянутой статьей Надеждина (1832), а также с отзывом Н. А. Полевого, который еще в 1830 г. писал по поводу седьмой главы пушкинского романа: «…Онегин есть собрание отдельных бессвязных заметок и мыслей о том о сем, вставленных в одну раму, из которых автор не составит ничего, имеющего свое отдельное значение. Онегин будет поэтический Лабрюер, рудник для эпиграфов, а не органическое существо, которого части взаимно необходимы одна для другой»227.
Критики безошибочно, в один голос указали на фундаментальный изъян «Евгения Онегина», даже не зная о его причине. Ныне знакомство с черновиками и перепиской поэта дает возможность установить, почему пушкинский роман в стихах получился «собраньем пестрых глав» (V, 3), лишенным смыслового ядра и мало-мальской связности.
К отсутствию изначального замысла впоследствии, начиная примерно с третьей главы, добавилось неукоснительное стремление автора скрывать свой «образ мыслей». Блестки саркастического цинизма, «в смутном сне» (ЕО, 8, L) рассыпанные по двум первым главам, оказались подчищенными при подготовке к публикации, а в последующих главах на смену им пришли вполне удобоваримые сентенции. Поначалу поэт даже не рассчитывал увидеть «Евгения Онегина» напечатанным, писал вдохновенно, без оглядки на читательские вкусы. Затем роман в стихах приобрел коммерческую нацеленность и соответствующую тональность. Начиная с третьей главы, в черновиках заметно, как Пушкин ловит себя за руку, тщательно вычеркивая все строки, которые могли бы огорошить благонамеренную публику.
В предисловии к изданию первой главы «Евгения Онегина» автор прямо вменил себе в заслугу «наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов» (VI, 638), а также наличие «должного уважения к читателям и к прекрасному полу» (VI, 528). Второе из утверждений, впрочем, осталось в черновике. Конечно же, Пушкин лукаво пытался защититься от нареканий, ибо начало романа в стихах не везде соответствовало указанным критериям.
